— Лёня! А ну иди сюда, чудо ты плешивое!
Мой голос разнесся по всей малогабаритной хрущевке так, что на кухне дребезгнули старые советские бокалы в серванте.
— Чего ты орешь, Валь? Я только смену отпахал, ноги гудят! — раздалось из зала недовольное бурчание мужа. — Дай телевизор посмотреть спокойно!
— Я тебе сейчас такой телевизор устрою, у тебя кинескоп лопнет! Иди в ванную, я сказала! Быстро!
Леонид появился в дверном проеме ванной комнаты в растянутых на коленях трениках и застиранной майке.
В руках он держал пульт. Я стояла над старенькой стиральной машинкой «Индезит», в которую только что собиралась загружать партию темного белья на шестьдесят градусов. В моей правой руке были зажаты два клочка бумаги.
— Чего тебе? — он почесал щеку. — Полотенце опять не туда повесил?
— Это что такое, Лёня? — я сунула ему прямо под нос смятый кассовый чек и глянцевый черно-белый снимок. — Я карманы твоей осенней куртки перед стиркой проверяла! Думала, опять мелочь не вынул или пропуск заводской забыл! А тут — клиника «Здоровье плюс»! УЗИ малого таза! Определение беременности на малом сроке! Плодное яйцо пятнадцать миллиметров! Ты что, Лёня, на старости лет забеременел?! Или у тебя новые органы от пива отросли?!
Лицо Леонида в секунду приобрело цвет замазки, которой мы на прошлых выходных щели на балконе заделывали. Пульт с грохотом выпал из его рук и ударился о кафель.
— Валюша... это... это ошибка какая-то, — промямлил он, пятясь в коридор. — Наверное, в маршрутке кто-то в карман сунул. Знаешь, мусор всякий...
— В маршрутке?! В застегнутый на молнию внутренний карман?!
Я шагнула вперед, чувствуя, как внутри закипает чистая, незамутненная ярость. Моя реакция всегда была такой: бей первой, плакать будешь потом.
— Там на чеке фамилия пациентки: «Ромашова С. Э.». Ты кому УЗИ оплачиваешь?! Кому ты там детей строгаешь, пока я на даче в раскорячку грядки полю?!
— Валя, тихо, соседи услышат! — зашипел он, хватая меня за локоть.
— Руки убрал! — я с силой отшвырнула его руку, да так, что он отлетел спиной к вешалке. — Соседей он боится! А то, что мы с тобой тридцать лет живём, и ты наши отложенные на ремонт крыши деньги спускаешь на какую-то Ромашову — этого ты не боишься?! Я завтра же узнаю, кто это такая! Я из тебя всю душу вытрясу!
Я захлопнула дверь ванной прямо перед его носом, щелкнув шпингалетом. Прислонилась к холодной плитке. Сердце колотилось так, словно я пробежала кросс.
Тридцать лет вместе, дочь вырастили, купили эту дурацкую дачу в СНТ «Ромашка».
Лёня последние полгода все жаловался на радикулит, пропадал на «сверхурочных» в своем мебельном цеху, отказывался со мной на рынок за картошкой ездить. А сам, значит, молодуху окучивал.
Ну нет, я вам не клуша бессловесная. Я старшая медсестра физиотерапевтического отделения. Я и не такие миазмы в жизни видела.
На следующее утро я влетела в ординаторскую своей поликлиники как ураган. Моя подруга и коллега Зинаида, грузная женщина с ярко-рыжей химией на голове, как раз разливала по чашкам растворимый «Нескафе».
— Зинка, отменяй записи на кварцевание после обеда, — с порога заявила я, бросая сумку на продавленный диван. — Меня подменит Светка. Мы с тобой едем на разборки.
— Валюх, ты чего такая взвинченная? — Зина удивленно замерла с чайником в руках. — Давление скакнуло? Давай таблеточку под язык.
— У меня сейчас муж скакнет! Прямо с балкона! — я вытащила из кармана халата злополучный чек. — Смотри! Нашла вчера в куртке у моего благоверного. Ромашова С. Э. Беременность, шесть недель. Оплачено его картой.
Зинаида присвистнула, долго вглядываясь в чек поверх очков на цепочке.
— Вот же кобель старый... А ведь как прикидывался! «Валечка то, Валечка се». И радикулитом своим прикрывался, когда мы картошку копали. И что ты думаешь делать? Разводиться?
— Ага, щас, это слишком просто, Зина, — я нервно поправила воротник медицинского халата. — Он вчера, как побитая собака, под дверью скулил. Говорил, что это дочка его мастера с завода, он ей просто деньги одолжил на лечение. Врет как дышит! Я вчера ночью, пока эта ... храпела, залезла в его телефон.
— Не запаролен был? — ахнула Зина, присаживаясь рядом.
— Пароль — год рождения нашей Дашки. Ума на большее не хватило. В приложении все удалено, а вот в корзине фотографий — кладезь! Фотки какой-то крашеной девицы на фоне ковра. А еще скриншот с адресом: улица Строителей, дом восемь.
Там салон красоты «Розовая пантера». Эта Ромашова там ногти пилит! Мы сейчас берем такси и едем туда. Я хочу посмотреть в глаза этой курице.
— Ох, Валя, не надо бы... — попыталась отговорить Зина. — Вцепитесь еще друг другу в волосы. У тебя статус, ты старшая медсестра!
— У меня статус рогоносицы, Зин! — рявкнула я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я не буду ей волосы рвать. Я ей мозги на место вправлю. Поехали!
Спустя сорок минут желтое такси высадило нас у обшарпанной пристройки на первом этаже панельной многоэтажки. Вывеска «Розовая пантера» выцвела, буква «з» отвалилась. Внутри пахло дешевым акрилом, ацетоном и жженым кофе.
За столиком сидела девица лет двадцати восьми. Губы накачаны так, что носа не видно, ресницы как щетки для обуви, на ногтях — километровый стразовый ужас.
— Здравствуйте, вы по записи? К мастеру Снежане? — прогнусавила она, не отрываясь от телефона.
— К тебе, Снежана, к тебе, — я подошла вплотную к ее хлипкому столику, опираясь на него двумя руками. — А ну-ка, подними глазки.
Девица недовольно цокнула языком и посмотрела на меня. В ее пустом взгляде не было ни капли интеллекта.
— Женщина, у меня вообще-то обед. Вы если на шеллак, то только через час. И маску наденьте, у нас санитарные нормы.
— Санитарные нормы тебе надо было в постели соблюдать, деточка, — ледяным тоном процедила я. — Я Валентина. Жена Леонида. Того самого пузатого слесаря, который тебе УЗИ оплачивает.
Снежана дернулась, и телефон выскользнул из ее рук. Она захлопала своими накладными опахалами.
— Я... я не понимаю, о чем вы... — пискнула она, отодвигаясь вместе со стулом.
— Все ты понимаешь, — я достала из сумки копию чека и швырнула ей прямо на стол, прямо на пилочки. — Пятнадцать миллиметров, Снежана! Ты от кого залетела, от моего пенсионера? Или там в цеху очередь стояла?
Зинаида встала в дверях, перегородив выход, как скала.
— Вы не имеете права так со мной разговаривать! — вдруг взвизгнула Снежана, обретая голос. — Лёня вас не любит! Он сказал, что вы старая грымза! Что вы его пилите каждый день! А со мной он чувствует себя мужчиной! Он сказал, что разведется с вами и мы поедем в Турцию!
Я расхохоталась искренне и громко, на весь этот вонючий салон.
— В Турцию?! Девочка, ты кукла набитая! У него загранпаспорта отродясь не было! На нём кредит еще два года висеть будет, который я со своей зарплаты закрываю! Мужчиной он себя чувствует? Да он без таблеток, которые я ему в аптеке со скидкой покупаю, даже с дивана встать не может!
— Вы врете! — Снежана покраснела, на глазах выступили злые слезы. — Он обещал мне квартиру снять!
— Снять он может только штаны, и то с трудом, — отрезала я, чувствуя полное моральное превосходство. — Слушай меня сюда, пилка для ногтей. Лёнечку я тебе сегодня вечером с вещами пришлю. Готовь ему диетические котлетки на пару, у него гастрит и геморрой. Удачи в семейной жизни!
Я развернулась на каблуках и вышла, гордо подняв голову. Зинаида, хмыкнув, пошла за мной.
— Валька... ну ты даешь! — Зина потрясенно выдохнула, когда мы сели на лавочку у подъезда. — Как ты ее умыла! Я думала, ты ее этой пилочкой пырнешь!
— Много чести об эту ... руки марать, — я достала влажную салфетку и брезгливо протерла руки. — А вот теперь, Зиночка, самое интересное. Сейчас я поеду домой, наготовлю борща, напеку блинов. Дашка с Пашкой вечером в гости придут. И вот тогда я устрою нашему папаше проводы.
Вечером в квартире пахло наваристым борщом. На столе лежала лучшая праздничная скатерть, которую мы доставали только на Новый год. Моя дочь Даша, девушка практичная и умная, нарезала хлеб, а ее муж Паша, неловкий айтишник в очках, пытался открыть банку с домашними огурцами.
— Мам, а что за праздник-то? — спросила Даша, вытирая руки кухонным полотенцем. — Папа даже с работы пораньше пришел. Сидит в зале тихий такой, как мышь под веником. Вы поссорились опять из-за счетчиков на воду?
— Нет, Дашенька, не из-за счетчиков. Мы сегодня отмечаем начало новой жизни, — я улыбнулась так широко, что у Паши аж банка из рук чуть не выскользнула. — Пашка, зови тестя к столу! Горячее стынет!
Леонид зашел на кухню неуверенно, косясь на меня. На нем была чистая рубашка, видимо, думал, что если я молчала с утра, то все обошлось. Сел за стол и потянулся за куском черного хлеба.
— Наливай борщ, Валюша, пахнет — во! — он попытался изобразить бодрость, показав большой палец.
Я подошла к плите, взяла тяжелую чугунную сковородку с поджаркой и с грохотом опустила ее прямо в центр стола, едва не разбив тарелки. Паша вздрогнул, а дочка непонимающе уставилась на меня.
— Борща захотел? — я уперла руки в бока. — А может, тебе пюрешек детских купить, Лёнька? Привыкать пора!
— Мам, ты чего? — Даша перевела взгляд с меня на отца. — Каких пюрешек?
— А ты у папочки спроси! Спроси, куда делись сто пятьдесят тысяч с нашего общего счета, которые мы на утепление дачи откладывали! Молчишь, Леонид?!
Лёня сглотнул, лицо его покрылось испариной. Он отодвинул тарелку.
— Валя, при детях-то зачем... Давай потом поговорим... — прошептал он, затравленно оглядываясь на Пашу.
— Нет уж, мы поговорим сейчас! — я вытащила из кармана передника злополучный чек. — Твой отец, Даша, сделал ребенка маникюрше! И наши семейные деньги спустил на нее! На цветочки, на рестораны и на платное УЗИ!
Повисла мертвая тишина, и было слышно только, как тихо гудит старый холодильник «Бирюса». Даша медленно села.
— Пап... это правда? — голос дочери дрогнул, но тут же стал жестким. — Ты изменил маме? Да еще и ребёнок будет?!
— Доча... я оступился... бес попутал... — Лёня закрыл лицо руками. — Она сама вешалась... Я не хотел... Валя, прости меня дурака старого! Я все закончу! Я с ней расстанусь! Я клянусь здоровьем!
— Здоровьем ты клясться будешь в кабинете у проктолога! — рявкнула я, хватая его за воротник чистой рубашки и с силой дергая на себя. — Ты думаешь, я после этого с тобой в одну постель лягу?! Да мне дурно только от одного твоего вида! Я сегодня у этой твоей Снежаны была! Она ждет, когда ты ей квартиру снимешь и в Турцию повезешь! Так что давай, романтик хренов, собирай свои манатки!
— Валя, это моя квартира тоже! — вдруг взвизгнул Лёня, пытаясь вырваться. — Мы ее в браке получали! Ты меня на улицу не вышвырнешь!
— Квартира пополам, да, — я отпустила его воротник и брезгливо вытерла руки об фартук. — Будем делить через суд. А пока суд да дело — вали на дачу! Будешь там печку дровами топить, заодно и радикулит свой прогреешь! Даша, неси клетчатые сумки с антресоли. Пакуем папашу!
Даша, не проронив ни слова, встала и вышла в коридор. Вернулась она с двумя огромными челночными баулами в клеточку.
— Собирайся, пап, — холодно сказала она, бросая сумки к его ногам. — Мама права. Жить вы под одной крышей сейчас не сможете. Я тебе помогу вещи собрать.
Следующие два часа превратились в сюрреалистический спектакль. Лёня ползал по шкафам, судорожно запихивая в сумки свои растянутые свитера, несвежие носки, инструменты. Он то пытался давить на жалость, то начинал агрессивно качать права.
— Валя, ну куда я на ночь глядя?! Там на даче мыши! — ныл он, стоя посреди зала с упаковкой одноразовых станков для бриться в руках.
— Кота заведешь! Или Снежану позови, пусть она тебе мышей акриловыми когтями давит! — парировала я, методично скидывая с полки в ванную его дезодоранты и пену для бритья. — Забирай свой шампунь от перхоти. Мне чужого не надо.
— Дрель я заберу! — Лёня вцепился в желтый чемоданчик с электроинструментом. — Это я покупал!
— Забирай! И мясорубку электрическую возьми, все равно ты кроме пельменей покупных ничего готовить не умеешь! — я швырнула ему в сумку коробку с насадками.
Когда баулы были собраны, Паша молча вызвался отвезти тестя на дачу на своей машине. Лёня стоял в прихожей, надевая ботинки. Он выглядел жалким, сгорбленным, внезапно постаревшим лет на десять.
— Валь... ты же пожалеешь, — буркнул он, не глядя мне в глаза. — Кому ты нужна в пятьдесят два года. Одна останешься.
— Лучше быть одной, чем с предателем, который у меня за спиной семейный бюджет на девок спускает, — отрезала я, открывая входную дверь. — Ключи на тумбочку положи. И карточку от «Пятерочки» верни, она на мой номер оформлена.
Лёня скрипнул зубами, выложил пластиковую карточку, взял баулы и тяжело пошел по лестнице вниз. Паша, извиняюще кивнув нам, поспешил за ним.
Я захлопнула дверь и повернула замок на два оборота. Щелчок прозвучал в тишине прихожей как выстрел стартового пистолета.
Даша подошла ко мне сзади и крепко обняла за плечи.
— Мам... ты как? Плакать будешь? Давай валерьянки накапаю?
— Какие слезы, Дашка? — я устало, но свободно выдохнула, прислонившись головой к двери. — У меня завтра комиссия из горздрава приезжает, мне документацию по процедурному кабинету проверять. А на выходных мы с тобой поедем на строительный рынок. Я давно хотела ламинат на кухне поменять. Лёнька все жмотился, а теперь я сама выберу. Светлый хочу, под дуб.
Прошел месяц.
Развод шел тяжело, с грязными скандалами из-за имущества. Лёня пытался отсудить половину квартиры, но в итоге согласился забрать дачу целиком и старую машину, оставив хрущевку мне.
Снежана бросила его ровно через две недели, как только поняла, что никаких квартир и Турций не предвидится, а жить с любимым на холодной даче — сомнительное удовольствие. Беременность, как оказалось, тоже была блефом.
Я не злорадствовала, мне было абсолютно все равно.
В субботу утром я стояла на своей обновленной кухне. На полу лежал красивый светлый ламинат. Капающий кран, который Лёня «чинил» годами, обматывая синей изолентой, теперь работал идеально — я вызвала сантехника из ЖЭКа, и он все сделал за полчаса.
Я налила себе крепкого чая, открыла окно, впуская свежий осенний воздух. Телефон на столе звякнул — пришло сообщение от Зинаиды: «Валюх, скидки на семена помидоров в садовом центре! Едем?».
Я улыбнулась, отхлебнула горячий чай и быстро набрала ответ: «Едем, Зин. Только помидоры мы теперь сажаем на балконе. Дачу я ему оставила. Пусть сам там свои сорняки пропалывает».
Моя жизнь только начиналась. И в ней больше не было места лжи, дешевому акрилу и грязному мужскому белью, которое нужно стирать на шестидесяти градусах. Я была свободна.