– ...и затирку возьмем контрастную, чтобы как волны в Греции! Я уже и с Сережей-прорабом договорилась, он под нас окно выделил.
Елена смотрела, как Марина Петровна ползает вдоль стены с рулеткой. Свекровь вела себя по-хозяйски, распоряжаясь этой квартирой и ванной как собственной. Желтая лента рулетки постоянно щелкала.
– Тут от угла до угла два десять. Плитка шестьдесят на тридцать ляжет идеально, без подрезки. В «Петрович» как раз завезли новую коллекцию, «Марина Бриз». Будто для меня сделали!
Марина Петровна осталась довольна своей шуткой, но Елене было совсем не весело.
– Ванну делаем синей, Леночка. Насыщенный кобальт. Я и мебель уже нашла, в тон, со скидкой. Видишь, какая я молодец? Все сама, тебе даже думать не надо.
Елена перестала слушать свекровь. Она давно научилась фильтровать речи Марины Петровны. За три года замужества она отточила этот навык до автоматизма: слышать звук, но полностью игнорировать смысл. Голос Марины Петровны неизменно звучал бодро и напористо. Она не просто говорила, она навязывала свою волю, не оставляя пространства для споров, будто заранее знала, что любое возражение бессмысленно.
– Да... Синий. Хорошо. Спасибо, Марина Петровна.
Свекровь наконец выпрямила спину, сунула рулетку в карман жилетки и окинула ванную хозяйским взглядом.
– Вот и славно. Сережа начнет в понедельник, я ему уже аванс перевела. Ой, не благодари, Леночка, мне не трудно! Зато будет красота, все подруги обзавидуются.
Какой аванс? Из каких денег? И кто вообще об этом просил? Елена хотела задать эти вопросы, но промолчала. Раньше, года три назад, она бы не раздумывая потребовала объяснений. Еще пару лет назад – сделала бы это наверняка. Даже год назад, возможно, попыталась бы разобраться. Но сегодня сил хватило только на то, чтобы равнодушно согласиться.
Марина Петровна прошла мимо нее в коридор, обдав запахом сладких духов, густых, вязких, которые въедались в обивку дивана и держались потом неделю. На ходу похлопала Елену по плечу – легко, покровительственно, как хлопают послушную собаку.
Елена поморщилась, чего свекровь не заметила.
– И скажи Максиму, пусть в субботу вынесет старую ванну. Я бы Сережу попросила, но он за демонтаж отдельно берет, а зачем платить, когда свой мужик есть? Правильно?
– Правильно, – сказала Елена.
– Ну вот, – Марина Петровна застегнула молнию на куртке. – Что ты стоишь такая кислая, будто тебе не ванную делают, а зуб рвут? Улыбнись, Леночка! Жизнь прекрасна!
Свекровь чмокнула воздух возле щеки Елены и вышла.
Квартира погрузилась в тишину.
На крючке рядом покачивался забытый шарф Марины Петровны – бирюзовый, с золотыми кистями.
Кобальт. Контрастная затирка. Как волны в Греции.
Елена ни разу не была в Греции. И синий она терпеть не могла.
На кухне было тихо и чисто. Вишневые шкафы поблескивали лаком в свете окна. Красивые. Дорогие. Марина Петровна выбирала их лично, два дня возила Елену по салонам, листала каталоги, тыкала наманикюренным пальцем: «Вот эти. Массив, не какой-нибудь ЛДСП».
Елена открыла дверцу и посмотрела внутрь. Еще пустые полки пахли свежим деревом. Громоздкие, давящие и совершенно чужие.
Этот массивный гарнитур вызывал у нее глухое раздражение, но внутри все равно срабатывал стопор. Стоило только заикнуться, что ей здесь неуютно, как в памяти всплывал голос Максима.
Месяцы назад она попыталась сказать, что визиты свекрови без предупреждения стали невыносимыми. Ответ был коротким: Марина Петровна отдала последние сбережения, чтобы они могли купить жилье. Четверть стоимости квартиры превратилась в пожизненный абонемент на управление их бытом. Максим тогда выставил все так, будто мать совершила великую жертву.
Теперь Марина Петровна распоряжалась здесь как полноправная хозяйка.
Елена осторожно, стараясь не издать ни звука, прикрыла дверцу шкафа. В этой квартире она привыкла существовать бесшумно, словно в гостях, где нельзя ничего менять.
В спальне давили стены, оклеенные тяжелыми вензелями. Марина Петровна сама нашла их в каталоге. Елена мечтала о светлых, однотонных обоях, но свекровь только брезгливо поморщилась, глядя на образцы:
– Леночка, это же больница, а не комната. Ты что, хочешь жить как в казарме?
Однажды ночью Елена повернулась к Максиму и прошептала в темноту:
– Давай просто выплатим ей эту долю, – предложила Елена. – Возьмем обычный кредит. Да, выйдет дороже, зато сами будем распоряжаться жильем.
Максим молчал так долго, что Елена уже засомневалась, услышал ли он ее.
– Какая же ты неблагодарная, – наконец отозвался муж. – Мама всем ради нас пожертвовала, а тебе лишь бы скандал на ровном месте устроить.
И отвернулся к стене. Елена лежала с открытыми глазами до четырех утра и разглядывала вензеля в темноте. Они были похожи на клетку...
Из ванной тянуло сладким парфюмом Марины Петровны. Елена вернулась туда и встала посреди серого бетона. Голые стены, ржавые трубы, лампочка без плафона. Через неделю здесь начнется ремонт.
Кобальт. Контрастная затирка. Мебель «в тон, со скидкой». Сережа-прораб.
Марина Петровна называла это «стилем». Максим вообще не видел разницы – кафель и кафель. А Елене предстояло каждое утро чистить зубы в окружении чужих решений.
Елена прижала ладони к бетону. Холодный, шершавый, с крупинками песка. Единственное, чего еще не успела коснуться Марина Петровна.
Елена мечтала найти деньги и выплатить долг свекрови. Избавиться от ее удушающей заботы.
Но денег не было.
Сил, чтобы что-то изменить – тоже...
Через три недели ремонт закончился.
Елена стояла перед закрытой дверью ванной и не могла заставить себя взяться за ручку. Она знала, что там.
Елена открыла дверь...
Синий глянец резал глаза – ядовитый, едкий, многократно усиленный зеркалами и хромом. Белая затирка дробила стены на ровные клетки, и из-за этой сетки в ванной становилось тесно, воздух как будто густел.
Елена никогда не была в Греции, но знала точно: море там другое...
Дошел черед до ремонта в детской.
Елена разложила образцы обоев: пять вариантов песочного, от теплого бежевого до светлого кремового. Главное – никакой пестроты, только покой. Она твердо знала, что детская станет единственным местом в доме, которое она обустроит сама, без чужих советов и вездесущего кобальта.
Но у Марины Петровны было свое мнение, куда же без него.
– Бледно. Как в больнице. Будут в цветочек! Я уже присмотрела вариант, рисунок универсальный, под любой пол подойдет.
Елена наблюдала, как свекровь сдвигает ее образцы в сторону, брезгливо, едва касаясь пальцами. Словно это ненужный хлам. В этот момент внутри у Елены что-то перемкнуло. На смену оцепенению пришла странная, пугающая решимость.
– Я не хочу цветочек. И его здесь не будет.
Марина Петровна опешила. Она привыкла видеть перед собой совсем другую Елену – ту, что вечно поддакивала, кивала и рассыпалась в благодарностях. Сейчас же перед ней стояла чужая женщина. Она смотрела в упор, прямо в глаза, и в этом тяжелом, неподвижном взгляде читалось что-то пугающее.
Свекровь зло поджала губы и сказала:
– Это мы еще посмотрим.
А потом ушла, подхватив по дороге пальто и сумку.
Елена еще минут десять рассматривала образцы. В ее детской обои будут песочного цвета. И свекрови придется с этим смириться.
Вечером Максим вернулся злым. Он сел напротив и молча наблюдал за тем, как Елена ужинает. К еде он так и не притронулся.
– Мама плакала. Она хотела помочь, а ты ее как девчонку отчитала. Лена, ну сдались тебе эти обои?
Елена холодно посмотрела на мужа и спросила:
– А мое мнение в этом доме имеет хоть какое-то значение?
Максим ничего не ответил. Остаток дня прошел прошел в этой противной, липкой тишине...
На следующий день Елена задержалась на работе. А дома ее прямо на пороге встретил муж. Марина Петровна вышла из кухни. Она улыбалась с таким надменным выражением, что у Елены внутренности скрутились в узел.
– Проходи, Леночка. Мы тут сюрприз тебе приготовили!
Елена все поняла. Она шла по коридору к детской мимо кобальтовой ванной, спальни в вензелях и вишневой кухни, ненавидя каждый метр этой квартиры, за которую платила наравне с мужем.
Елена толкнула дверь детской.
Цветочки. Мелкие, розово-голубые, налепленные от пола до потолка. Они рябили, множились, расползались по стенам, будто плесень. Веселенький рисуночек, «универсальный, под любой пол». Свежий клей еще блестел на стыках. Работу закончили совсем недавно.
Марина Петровна зашла следом.
– Смотри, как хорошо получилось!
Елена смотрела на стену и видела не цветочки. Последняя комната. Последний кусок пространства, который она считала своим...
Елена подошла к стене и подцепила край ногтем. Обои поддались легко, они еще не успели просохнуть и были противно мягкими от клея. Бумага поддалась, обнажая серый бетон. Елена резко потянула полотно на себя. Она рвала обои жадно, чувствуя, как под пальцами расползается этот глупый цветочный узор.
– Лена! Ты что творишь?! – Максим влетел в комнату.
Елена не ответила. Она полосой за полосой сдирала обои, захлебываясь слезами. За все три года этого брака она ни разу не позволяла себе так выть – в голос, некрасиво, не пытаясь сдержаться. Клей лип к рукам, клочья бумаги летели под ноги, но она не останавливалась.
– Никаких цветочков здесь не будет! Слышишь? Я не останусь в этом месте ни на минуту. Эти стены буквально давят, здесь невозможно дышать. Это не мой дом, а ее. Ты и шагу не можешь шагнуть без матери: спишь, ешь и строишь планы только с ней!
Максим схватил ее за плечи, но Елена вывернулась, отбежала к другой стене и сорвала еще одну полосу.
– Неблагодарная! – закричала Марина Петровна. – Я вложила сюда деньги и силы!
– Вас никто не просил! – Елена кричала сквозь слезы. – Не просил!
Елена сползла по стене прямо на груду ободранных обоев. Растерзанные бумажные цветы валялись повсюду и выглядели жалко.
Елена спрятала лицо в коленях и зарыдала.
– Успокойся, – Максим навис сверху. – Ты позоришь меня.
Елена смотрела на него, надеясь выцепить в этом взгляде хоть каплю понимания или тепла, но в ответ получила лишь холодную отстраненность и полное отсутствие жалости. Было очевидно, что он вообще не осознает глубину ее состояния, воспринимая ее молчание как нечто обременительное и ненужное, поэтому она просто встала и ушла. Ей было плевать, что на ней только домашняя одежда, а в руках нет ни ключей, ни телефона – находиться рядом с человеком, который так демонстративно равнодушен к ее боли, было невозможно.
Она бродила по городу до самого рассвета, совершенно не чувствуя холода и не глядя на редких прохожих. В мыслях набатом стучала каждая деталь проклятого ремонта, каждый выбор, который Марина Петровна сделала вместо нее. Все эти кобальтовые стены, вишневые фасады и бесконечные вензеля теперь казались не просто безвкусицей, а символом безволия.
...Домой Елена вернулась только под утро. Дверь открыл измотанный Максим, чье бледное лицо выдавало бессонную ночь. Марина Петровна сидела на диване в гостиной, и в ярком освещении ее лицо казалось непривычно застывшим и старым.
– Я подаю на развод, – сказала Елена.
Максим недоверчиво посмотрел на жену.
– Из-за обоев?
– Из-за того, что тебе на меня плевать.
Марина Петровна вскочила с дивана.
– Так нельзя! Мы столько вложили в эту квартиру!
Елена посмотрела на свекровь, потом на мужа.
– Это ваши проблемы, а не мои.
Она ушла из дома в тот же день...
Квартиру продали через три месяца.
Елена больше не была связана с ванной цвета кобальт. Вишневый массив не мозолил глаза. И детская комната с обоями в цветочек больше ее волновала.
Она была свободна.
Дорогие мои! Вы уже наверное в курсе, что происходит с Телеграмм. Он пока функционирует и я публикую там рассказы, но что будет завтра - неизвестно. Кто хочет читать мои рассказы днем раньше, чем в Дзен, подписывайтесь на мой канал в Максе. Все открывается без проблем и ВПН. И кто, не смотря ни на что, любит ТГ - мой канал в Телеграмм.