Кто такой солдат? Мусор, пыль войны? Изуверские, кощунственные, греховные слова предстают перед нами страшной правдой во второй книге романа Виктора Петровича Астафьева «Прокляты и убиты», которая называется «Плацдарм». Не жестокие схватки с врагом, не стена огня и свинца, описанные в «Плацдарме» гнетут, сгибают читателя. Рвет душу отношение к тем, кто шел на огненный плацдарм.
«Прокляты и убиты» - слова старообрядческой молитвы. Виктору Петровичу Астафьеву удалось создать грандиозное литературное полотно, где описан весь ужас, трагизм, героизм советских солдат и командиров. Произведение носит библейский сюжет. Первая и вторая книги романа имеют библейские эпиграфы. Эпиграф «Плацдарма»:
«Вы слышали, что сказано древним: «Не убивай. Кто же убьет, подлежит суду». А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду... (О т М атф ея, 5 , 21—2 2)»
Да и сами главы «Плацдарма» названы, как в первой книге Библии: «День первый», «День второй» и т.д. Только здесь было сотворение ада. Нет, даже не ада. Ад, Геенна Огненная – цветочки по сравнению с тем, что творилось здесь. И дело не только в жестоких боях. Полчища крыс, неизвестно откуда взявшихся, вши, грязь, запах разложения, лютый холод и такой же лютый голод. Кончается всё: патроны, гранаты, винтовки, лопаты, кончается жизнь. Роман «Прокляты и убиты» – роман-исповедь В.Астафьева. Его размышления, сомнения, признания. Как на последней в жизни исповеди. Каково чувствовать себя проклятым на занятом плацдарме? Узнать бы еще и кем? Вон те, кто кучами валяются на берегу, мокнут в стылой днепровской воде уже не узнают, кем были прокляты. А те, румяные, упитанные, чисто вымытые и с иголочки одетые, пахнувшие одеколоном политрабонички потом расскажут, как они умирали за Родину, удерживая плацдарм. Эти и будут олицетворять саму Родину.
«Отгоняя от себя ощущение холода, путаясь в паутине полусонных мыслей, тянул, плел нить молчаливых рассуждений: — Изо всех спекуляций самая доступная и оттого самая распространенная — спекуляция патриотизмом, бойчее всего распродается любовь к родине — во все времена товар этот нарасхват. И никому в голову не приходит, что уже только одна замашка — походя трепать имя родины, употребление не к делу: «Я и Родина!» — пагубна, от нее оказалось недалеко: «Я и-мир».».
Автор приподнимает читателя над всем происходившим на плацдарме. Он знакомит нас с мыслями и воспоминаниями солдат и офицеров. Они все очень разные по характерам, взглядам, привычкам. Бывшие зэки и хирург, не сумевший спасти генерала и отправленный за это в штрафники, старообрядцы и простые деревенские жители, рабочие. Всех их объединил плацдарм, и задача продержаться, как можно дольше. За что они воевали? За жён, за деревню, за то, чтобы пожить еще. Иные сами не знали за что.
«Спекуляцию же на любви к родине оставь Мусенку — слово Родина ему необходимо, как половая тряпка,— грязь вытирать. Есть у меня дочь Ксюша. Я ее зову Мурашкой. И Наталья есть. Пусть они к тебе ушли, все равно есть. Вот их я люблю. Вот они — моя родина и есть. Так как земля наша заселена людьми, нашими матерями, женами, всеми теми, которых любим мы, стало быть, их прежде всего и защищаем. Они и есть имя всеобщее — народ, за ним уж что-то великое, на что и глядеть-то, как на солнце, во все глаза невозможно. А ведь и она, и понятия о ней у всех свои — Родина! Перед переправой маял политбеседами бойцов хлопотливый комиссар и нарвался на бойца, который его спросил: «А мне вот что защищать? — глядит поверх головы Мусенка в пространство костлявый парень с глубоко запавшими глазами, собачьим прикусом рта.— Железную койку в общежитии с угарной печкой в клопином бараке?» — «Ну, а детство? Дом? Усадьба?» — настаивал Мусенок. «И в детстве — Нарым далекий, каркасный спецпереселенческий барак с нарами...» — «Фамилия твоя какая?» — вскипел Мусенок. Парень назвался Подкобылкиным или Подковыриным. Мусенок понимал, что врет вояка, но сделал вид, будто удовлетворился ответом. Это он, Подкобылкин или Подковырян, никого и ничего не боясь, грохотал вчера на берегу: «Э-эх, мне бы пулемет дэшэка, я бы им врезал!..» — указывая на левый берег, где средь леса светился экран и красивая артистка Смирнова напевала: «Звать любовь не надо, явится нежданно...». На парня со всех сторон зашикали.— «Боитесь? И здесь боитесь, — презрительно молвил он.— Да разве страшнее того, что есть, может еще что-то быть? Вас спереду и сзаду дерут, а вы подмахиваете... Еще и деток ваших употребят...»»
Описано беззастенчивое воровство тыловиков. Зачем солдату обновка, всё равно не сегодня – завтра убьют. Да и масла ему можно не давать по этой же причине. Зато штабные, замполиты роскошествовали. И всё это в диких подробностях. Так, как это описывал Шумилин в свой книге «Ванька ротный», или Н.Никулин «Воспоминания о войне», или Рабичев «Война всё спишет». У всех авторов одинаковый взгляд на политруков.
«Скажу я те, капитаха, одному тебе токо и скажу: нет ничего на свете подлее советского комиссара! Но комиссар из энтих... — сказал и, испугавшись сказанного, Брыкин заозирался.»
Описан запредельный своей циничностью эпизод. В ходе тяжелого боя, когда по единственной нитке связи корректировался и огонь артиллерии, и наступление на плацдарме, связь перехватил замполит и начал читать стихи о гвардейском красном знамени и цитаты товарища Сталина. Офицеры на плацдарме были в ярости. На просьбу освободить связь, замполит рассвирепел: «Вам что, какие-то батальоны дороже слов товарища Сталина?!» Вот так! Меня сразило откровение автора, как замполит перед боем раздавал всем бойцам заявления о приёме в партию. Подписывали, чтобы только отстали. Потом, много месяцев, а то и лет солдатики с изумлением узнавали о своей партийной принадлежности и о своих просроченных долгах по партийным взносам. А нам-то рассказывали…..
Роман «Прокляты и убиты» представляет собой эпическую, объёмную картину войны. Виктор Петрович Астафьев описывал форсирование Днепра, бой за высадку и удержание плацдарма на правом берегу реки. Судя по упомянутому воздушному десанту, прообразом Великокриницкого плацдарма послужил Букринский плацдарм, в боях за который участвовал и был ранен Виктор Петрович. Что для нас форсирование Днепра? Красные стрелы, пересекающие синюю ленту реки? Кадры скупой кинохроники, показывающие идущую технику по понтонной переправе, несколько понтонов и лодок с людьми и техникой? Всё? Голос за кадром говорит о необычайном мужестве советских воинов, о том, как они, кто на оторванной двери сарая, кто на случайно найденном бревне переправлялись на правый берег Днепра. Посмотрите, ролик называется «Героическое форсирование Днепра. Как был прорван неприступный Восточный вал». И мало кто задумывается о том, почему так плохо подготовились отцы-военачальники к переправе, ведь впереди был Днепр и его форсирование было неизбежно? Почему солдаты непобедимой Советской армии форсировали реку шириной более полутора километров на дверях от сараев? Использование подручных средств? А если их нет? Днепровщина не славится лесами, а дверей от сараев на всех не хватит. Набивали сухой соломой плащ-палатки. Солома через минут 40 намокала и тонула. Кто переправиться не успел…..
«Оказавшись в воде, люди ахнули, ожженно забулькались, где и взвизгнули, хватаясь за баркас.
— Нельзя-а! Нельзя-а-а! — били по рукам, по головам, куда попало, били гребцы веслами, командиры ручками пистолетов. — Опрокинете! В Бога душу мать! Вперед! Впере-од!..
— Тону-у-у, тону-у-у! — послышался первый страшный вопль — и по всей ночной реке, до самого неба вознеслись крики о помощи, и одно пронзительное слово: — Ма-а-ама-а-а-а! — закружилось над рекой. Оставшиеся в хуторе на левом берегу бойцы, слыша смертные крики с реки, потаенно благодарили судьбу и Бога за то, что они не там, не в воде. А по реке, вытаращив глаза, сплевывая воду, метался комбат Щусь, кого-то хватал, тащил к острову, бросал а твердое, кого-то отталкивал, кого-то, берущего его в клещи руками, оглушал пистолетом и, себя уже не слыша, не помня, не понимая, вопил: «р-рре-от, ре-о-от!»
— Значит, главное — вперед. Вперед и вперед. За спину товарищей под берегом не спрятаться, ходу назад нету. Видел я тут заградотрядик с новыми крупнокалиберными пулеметами. У нас их еще и в помине нету, а им уже выдали — у них работа поважнее. И выходит, что спереду у нас вода, сзаду беда. Средь нас много народу млекопитающего. Поясню, чтоб не обижались, — млеком питавшихся, но воды, да еще холодной, не хлебавших.»
Сколько утонуло людей, не сделавших ни одного выстрела? Тысяч? Десятки тысяч? Господь лишь знает. Астафьеву же приписывают фразу, которая, якобы, содержится в его письмах или выступлениях. «Над берегом звенел командирский мат. 25 тысяч входит в воду, а выходит 3 тысячи, максимум 5... Через пять-шесть дней все это всплывает. Представляете?» Но такой фразы в его письмах и публицистике я не нашел, хотя искал. Фраза была в украинской газете «Газета.уа» от 11 мая 2005 года без ссылки на конкретный источник. Это я о том, как легко плетутся сплетни вокруг великих писателей. И находятся же любители их тиражировать.
«За рекой ж е продолжалось сгребание обезображенных тел, заполнялись человеческим месивом все новые и новые ямы, однако многих и многих павших на Великокриницком плацдарме так и не удалось найти по оврагам, предать земле. Через десяток лет покроет место боев, кровью пропитанную, нерожалую землю и самое деревушку Великие Криницы, покроет толстой водой нового, рукотворного моря и замоет песком, затянет илом белые солдатские косточки. »
И лишь тыловики сокрушались о том, сколько же обмундирования и прочего добра пропало. Цинизм тыловиков, описанный во второй книге романа «Прокляты и убиты» зашкаливал. Отправив людей на плацдарм, никто не позаботился о снабжении боеприпасами, питанием, обмундированием, медикаментами. Отговорок две, а кто ж поедет на правый берег, а чем же доставлять туда все добро?
«Тела на берегу, которые зарыло, которые грязью и водой заплескало, иные воздушной волной откатило в реку, одежонку, какая была, поснимали с мертвых живые. Мертвые, кто в кальсонах, кто в драной рубахе, кто и нагишом валялись по земле, полоскались в воде. С лица Ерофея снесло платочек, в глазницы и в приоткрытый рот насыпалось ему земного праху. Раздеть его донага не успели или не захотели — грязен больно, ботинки, однако, сняли. Что ж делать-то? Полно народу на плацдарме разутого, раздетого, надо как-то прибирать себя, утепляться. По фронту ходила, точнее кралась тайно, жуткая песня»
Описан эпизод, когда пленных немцев заставили собрать своих и захоронить. Собрали, захоронили, прочитали молитву, из двух связанных палок сделали подобие креста и водрузили на холмик. Наши тоже своих погребли. Но крестов советским бойцам ставить не положено, обелисков нет, тащить каменюку вместо могильной плиты тяжело. Воткнули черенок сломанной лопаты, с благодарностью от Родины. Кто в этих погребальных ямах, сколько их….? Сколько смогли, столько притащили. И закопали. И черенок воткнули. Остальные так и остались в прибрежных зарослях или плыли по течению.
Повторюсь: роман «Прокляты и убиты», пожалуй, самое мучительное произведение о войне. Смертельно устаешь его читать, в тоже время роман не отпускает. Он безумно интересен своими выводами, рассуждениями, порой, философскими. Они интересен судьбами людей, их житейской правдой. Что интересно, роман «Прокляты и убиты» задумывался как трилогия. Третья книга должна повествовать о жизни ветеранов после войны. И почему победители жили во сто крат хуже, чем побеждённые? Не смог. В марте 2000 года Виктор Астафьев заявил о прекращении работы над романом. Тяжелая тема, здоровье начало подводить. Жаль.
Не могу сказать, что произведение В.П. Астафьева антисоветское. Оно не против государства, оно не против советского человека. Антипартийное? Безусловно, но государство и компартейщина – не одно и то же. Антисталинское? Конечно. Но ведь 20 съезд партии по заслугам оценил преступную деятельность Сталина. Каждое поколение по своему оценивает события Великой Отечественной войны. Поколение 40-х верило в полководческий гений Сталина. Поколение 60-х было подавлено откровениями про Сталина, вопрошая, как же так!? Потом коммунисты яростно лакировали великую Победу, врали дерзко и без меры. Необходимо отметить, что в романе есть хорошая толика оптимизма. Автор отмечает возросшее мастерство наших летчиков, умелое действие наших армий. Иными словами, нельзя говорить про то, что в романе – всё плохо! Главная идея романа «Прокляты и убиты» заключается в том, что у всякого мужества есть обратная сторона медали: подлость, разгильдяйство и враньё. Необходимо бережно относиться к тем, кто идёт в бой. Войну надо знать во всех её деталях и проявлениях. Именно во всех, а не то враньё, которые разрешало знать Главное Политуправление Советской армии и флота. Иногда складывается впечатление, что с того времени, как выгнали взашей коммунистов, Великая Отечественная война разгорелось вновь. Вновь из лесов, когда-то опалённых войной, потекли гробы с теми, кто лёг в них больше полувека назад.
Взметнулись новые страшные по своей скорби мемориалы подо Ржевом, у деревни Новоселье близ новгородских лесов, в Медведевке под Калининградом и во многих других местах. А сколько их ещё будет? Поисковые отряды, запрещённые при советской власти, уходят всё дальше по местам былых боёв и возвращаются со страшным грузом останков наших солдат, дабы похоронить их по-христиански, по-человечески. Если всё больше молодых поисковиков уходят на поиск, значит еще есть тяга к правде, значит есть совесть. Найти и похоронить, по возможности всех, хотя бы, на территории России. И делать всё, чтобы она вновь не пришла, не отняла наших детей, мужей, отцов. Хотя, что сейчас об этом говорить!?
О первой книге «Чертова яма» романа Астафьева «Прокляты и убиты» я писал здесь.
P.S. Статья написана в рамках объявленного каналом «БиблиоЮлия» читательского марафона, посвященного 102-х летию со дня рождения классика российской литературы Виктора Петровича Астафьева.
Благодарю Вас за то, что прочли статью. Всего Вам самого доброго! Будьте счастливы! Вам понравилась статья? Поставьте, пожалуйста, 👍 и подписывайтесь на мой канал