Когда Галина Петровна в семь утра влетела в офис со словами «Это же надо такое придумать!», я поняла — понедельник обещает быть незабываемым. А ведь я всего-то хотела спокойно допить свой утренний кофе и не торопясь разобрать электронную почту. За выходные там, как обычно, накопились десятки писем с заманчивыми предложениями купить квартиру на побережье Испании, похудеть на десять килограммов за три дня без диет и встретить любовь всей своей жизни. Причём именно в таком строго хронологическом порядке.
— Люся, бросай свой кофе, ты только посмотри на это! — наша Галина Петровна, которая официально числилась старшим офис-менеджером, но в душе оставалась бдительным секретарём ушедшей эпохи, ткнула дрожащим пальцем в сторону центрального холла.
Там, прямо напротив зоны ресепшен, на самом видном месте красовался огромный парадный портрет Аркадия Львовича Берестова, основателя нашей торговой фирмы.
Я нехотя поднялась из-за стола, мысленно прощаясь с мирным началом недели. Аркадий Львович скончался пять лет назад, оставив после себя процветающий бизнес, троих взрослых детей с амбициями и этот самый портрет — внушительный холст метр на полтора, написанный маслом и заключённый в тяжелую золочёную раму. Обычно покойный шеф смотрел на сотрудников и посетителей с лёгкой, едва заметной полуулыбкой успешного человека, который наизусть знает цену деньгам, вещам и людям.
Но сегодня портрет выглядел... как минимум, революционно.
— Господи, — только и смогла выдохнуть я, подойдя ближе и едва не наступив на коврик.
Кто-то невероятно аккуратно, тонкими и уверенными штрихами дорисовал солидному Аркадию Львовичу пышные, закрученные вверх усы а-ля Сальвадор Дали, щегольской монокль на правом глазу и дымящуюся трубку в углу рта. Причём сделано это было настолько искусно и профессионально, что издалека неподготовленному человеку могло показаться, будто так и было задумано первоначальным художником. Новые элементы идеально вписывались в общую цветовую гамму.
— Это же чистое кощунство! Вандализм! — Галина Петровна всплеснула руками, на глазах у неё заблестели слёзы. — Сегодня же годовой совет директоров! Приедут все трое детей! Они же нас живьём закопают прямо здесь, под этим холстом! Что мы им скажем?
Я посмотрела на наручные часы. Стрелки показывали 7:15. До официального начала совета оставалось почти три часа. Вызывать полицию из-за испорченного портрета? Смешно, оперативники поднимут нас на смех. Но если Марина Аркадьевна увидит отца в образе эксцентричного английского лорда, полетит много голов. И моя в том числе, ведь на мне лежала административная ответственность за порядок.
— Кто последним уходил из офиса в пятницу? — спросила я, включая режим следователя.
— Все разошлись строго к шести вечера, короткий день ведь. Я лично закрывала офис, сама проверяла все кабинеты и ставила здание на сигнализацию, — Галина Петровна достала кружевной платок и принялась нервно комкать его в кулаке. — А сегодня пришла в половину седьмого, сняла с охраны, зашла в холл — и вот... чуть инфаркт не схватила!
Значит, таинственное проникновение совершено в выходные. У кого вообще был доступ к ключам и кодам сигнализации? Я мысленно перебрала все возможные варианты: дежурный охранник Петрович, уборщица тётя Клава, трое детей покойного основателя и... я сама. Список подозреваемых был донельзя узок.
— Камеры в холле работают? — спросила я без особой, впрочем, надежды.
— Ну какие камеры, Люся, побойся бога! У нас же старое административное здание, проводку тут последний раз меняли в конце девяностых. Пётр Аркадьевич всё лето обещал выделить бюджет и поставить современную систему видеонаблюдения с распознаванием лиц, но у него же вечно руки не доходят, каждая копейка на счету.
Пётр Аркадьевич — старший сын покойного шефа. Ему было сорок восемь лет, лысоватый, грузный, вечно потеющий от малейшего волнения мужчина. Он занимал должность финансового директора и спал и видел, как займет кресло генерального. Но пока это самое кресло мёртвой хваткой удерживала средняя дочь — Марина Аркадьевна, женщина сорока двух лет, с безупречным каре, железной деловой логикой и характером гусеничного бульдозера. Младший же из наследников, Игорь, тридцати пяти лет, числился у нас креативным директором. На практике это означало, что он появлялся в офисе пару раз в неделю, выдвигал очередную безумную концепцию ребрендинга, крутил роман с кем-то из отдела маркетинга и уезжал на своём новеньком кабриолете в очередной загородный фитнес-клуб.
— Галя, напомни, когда именно назначен совет? — решила уточнить я временные рамки.
— В десять ноль-ноль ровно. Все подтвердили встречу.
Итак, на часах было около половины восьмого. В запасе оставалось два с половиной часа. Я подошла к холсту вплотную, едва не касаясь его носом, и внимательно принюхалась. Странно. Если бы это было классическое художественное масло, холл до сих пор насквозь пропитался бы едким, характерным запахом льняного масла, пинена или уайт-спирита. Но пахло лишь обычным утренним офисом — пластиком, кондиционером и моим кофе.
Я осторожно, затаив дыхание, коснулась кончиком мизинца самого края нарисованного уса. Краска была совершенно сухой, плотной и слегка пружинила под подушечкой пальца, напоминая тонкую резиновую пленку.
«Акрил, — мгновенно догадалась я. — Современный художественный акрил на водной основе. Он сохнет буквально за тридцать-сорок минут, ложится поверх масляной живописи как влитой и не оставляет резкого запаха. Тот, кто это сделал, явно не хотел привлекать лишнего внимания сотрудников и очень торопился».
— Тётя Клава приходила в эти выходные? — спросила я у замершей рядом секретарши.
— Она в субботу всегда генеральную уборку делает, с утра пораньше! — воскликнула Галина Петровна. — Точно, сейчас я ей на мобильный звякну!
Офис-менеджер выскочила в коридор и вернулась через пять минут, тяжело дыша. По её лицу было видно, что круг подозреваемых сузился до предела.
— В общем, Люся, тётя Клава закончила мыть полы в субботу ровно в полдень. Говорит, портрет Аркадия Львовича был чистым, она с рамы пыль протирала.
Значит, неизвестный художник проник в здание между субботним вечером и утром понедельника. Оставался только один рубеж обороны — Петрович. Я подошла к стационарному телефону на ресепшене и набрала внутренний номер поста охраны. Охранник ответил заспанным, хриплым голосом. После пары моих наводящих, жестких вопросов и деликатного намека на увольнение по статье за халатность, Петрович раскололся. Оказалось, что в воскресенье около двух часов дня он лично впустил в здание Игоря Аркадьевича. Младший сын Берестова заявил, что ему срочно нужно забрать какие-то важные эскизы и документы из своего кабинета перед советом. Разумеется, авторитет члена семьи сыграл свою роль: Петрович не стал делать запись о его визите в журнал посещений, «чтобы начальство лишний раз не сердилось».
Теперь мозаика в моей голове сложилась в единую и весьма четкую картину.
Ближе к девяти утра в офис начали массово подтягиваться остальные сотрудники. Новость об «апгрейде» основателя разнеслась по отделам со скоростью лесного пожара. Наш главный бухгалтер, Раиса Фёдоровна, дама строгих правил и старой закалки, увидев шедевр, ахнула так громко, что чуть не выронила из рук свой любимый литровый термос с лечебным травяным отваром. Менеджер по закупкам Витёк, парень простой и весёлый, восхищенно присвистнул, тут же вытащил смартфон и сделал несколько снимков с разных ракурсов.
— Витя, удали это немедленно и спрячь телефон! — рявкнула я на весь холл, теряя терпение. — Если эти фото попадут в сеть, мы все пойдём искать работу!
— Да ладно тебе, Люсь, чего ты кипятишься? Это же реально прикольно получилось! Дед... то есть, Аркадий Львович, как живой стал, честное слово! Ему прямо идет этот прикид.
Я повернулась и еще раз посмотрела на портрет, но уже более критическим, отстраненным взглядом. Если отбросить корпоративный этикет и страх перед увольнением, Витёк был прав. Усы и трубка придали покойному директору какой-то неуловимый, благородный шарм, сделав его лицо менее суровым. Монокль, пожалуй, выглядел легким перебором, но в целом картина заиграла новыми красками.
Впрочем, времени на искусствоведческие диспуты не оставалось. Буря приближалась.
В половине десятого утра на парковку перед офисом с грохотом влетел массивный чёрный джип Марины Аркадьевны. Через минуту генеральный директор стремительным шагом вошла в стеклянные двери холла. На ходу она бросила дежурное, сухое «Доброе утро всем» — и резко, словно наткнувшись на невидимую стену, замерла прямо перед испорченным холстом.
Её дорогие кожаные папки едва не выскочили из рук. Лицо Марины стремительно меняло цвет от бледного к пунцовому.
— Это... это что ещё за безобразие?! Кто устроил этот цирк?!
Я сделала глубокий вдох и вышла вперед из своего кабинета.
— Марина Аркадьевна, мы сами в полном шоке. Обнаружили картину в таком виде сегодня в семь утра, когда открывали офис.
— Кто это сделал?! — её голос сорвался на высокий регистр и буквально зазвенел от сдерживаемого гнева. — Люся, вы головой отвечаете за безопасность и порядок в административном блоке! Как такое вообще могло произойти в охраняемом здании?
— Я как раз детально выясняю этот вопрос, — максимально спокойно и сухо ответила я, стараясь держать удар. — Кстати, Марина Аркадьевна, чисто формальный вопрос для протокола расследования... Вы сами в эти выходные в офис случайно не заглядывали? У вас ведь есть полный комплект ключей и дубликат пульта.
Она мгновенно вспыхнула, её глаза сузились:
— Вы на что это намекаете, Люся?! Вы в своем уме — подозревать меня?
— Я ни на что не намекаю, я просто обязана проверить всех, у кого есть доступ.
— Для вашего сведения, с пятницы по воскресенье я находилась на международной бизнес-конференции в Санкт-Петербурге! Я могу прямо сейчас предоставить авиабилеты, программу мероприятий и все чеки из гостиницы! Занимайтесь делом, а не глупыми расспросами!
В этот самый момент, тяжело отдуваясь и вытирая лысину носовым платком, в холл вошел Пётр Аркадьевич. Он перевёл взгляд с разгневанной сестры на портрет отца и буквально побледнел, схватившись за сердце.
— Кто посмел?! Отца... памяти такого великого человека... — финдиректор судорожно сглотнул, его пухлые губы задрожали. — Люся, у кого были ключи? Клянусь, я все выходные провёл на даче под Клином, с семьёй, тещей и детьми, жена каждую минуту подтвердит! Это же... это чистой воды хулиганство и осквернение! Надо немедленно вызывать полицию, пусть снимают отпечатки пальцев с рамы! В тюрьму негодяя!
— Не нужно вызывать полицию, Пётр Аркадьевич, — тихо, но отчетливо произнесла я, заметив, как в автоматические двери здания вальяжно заходит последний член семьи.
Младший брат, Игорь, прибыл ровно в без четверти десять. На нём был безупречный спортивный костюм от известного японского дизайнера, стильная трехдневная щетина, а дорогие солнцезащитные очки привычно покоились на макушке. В одной руке он держал стакан со свежевыжатым зеленым смузи, а из его беспроводных наушников тихо доносился какой-то расслабляющий джаз.
— О-о-о! — Игорь искренне и громко расхохотался, едва переступив порог и бросив взгляд на центральную стену холла. — Ребята, да это же просто пушка! Батя наконец-то стал похож на настоящего английского лорда или старого пирата! Очень стильно!
Марина повернулась к нему и метнула в брата такой убийственный, леденящий взгляд, каким обычно увольняют топ-менеджеров без выходного пособия:
— Игорь, ты вообще в своём уме?! Тебе смешно? Осквернили память нашего отца прямо перед важнейшим советом!
— Да ладно тебе, Мариш, расслабься ты хоть раз в жизни, выдохни! — парень небрежно отпил из трубочки смузи. — Не ори на весь офис. Видно же, что работа не какого-то уличного маляра, а настоящего профи. Посмотри на эти мазки, какую тонкость линий, как выдержана светотень! Это ж надо так чувствовать форму...
— Погоди-ка, — грубо перебила его я, сделав два шага вперед и вставая между Игорем и его старшей сестрой. — Ты так профессионально рассуждаешь. Расскажи нам, ты ведь у нас единственный в семье, кто действительно глубоко разбирается в академической живописи? Напомни, на каком факультете ты учился до того, как тебя заставили заняться семейным бизнесом?
Игорь внезапно замолчал. Его расслабленная улыбка медленно сползла с лица, а рука со стаканом смузи слегка опустилась. Он пожал плечами, переводя взгляд:
— Ну... на художественном факультете в академии, два курса отбарабанил. Потом забросил, перевелся на менеджмент. И что с того? Мало ли кто в Москве рисовать умеет.
— А то, что дежурный Петрович вчера в два часа дня лично впустил тебя в офис. И дорисовано тут всё не маслом, которое сохло бы неделю, а качественным художественным акрилом. Он застывает моментально. Ты ведь принёс свои старые студенческие тюбики и синтетические кисти, верно? Они наверняка до сих пор валяются у тебя в багажнике или в загородном доме.
В холле мгновенно воцарилась глухая, звенящая тишина. Все сотрудники, затаив дыхание, наблюдали за сценой. Марина и Пётр одновременно повернули головы и уставились на младшего брата с выражением абсолютного шока. Игорь долго смотрел на портрет отца, затем тяжело вздохнул, подошел к стойке ресепшена и аккуратно поставил на неё свой недопитый смузи.
— Ладно, — тихо сказал он, подняв руки вверх. — Ваша взяла. Сдаюсь. Да, это сделал я. Вчера днем приехал и нарисовал.
— Игорь?! Ты сошел с ума?! Зачем, ради всего святого?! — Марина сделала шаг назад, прижав руку к груди, словно её ударили.
— А затем! — вдруг с вызовом и закипающей обидой выкрикнул Игорь, повернувшись к сестре. — Да потому что батя теперь выглядит в сто раз лучше и живее, чем на этом унылом надгробии, которое вы заказали! Он таким и должен был быть — не занудным, сухим торгашом в сером чиновничьем костюме, а человеком с живой душой! Вы что, вообще ничего не помните? Вы хоть помните, что он сам в молодости безумно мечтал стать художником, картины писал, пока его дед на завод не сослал? И он всегда хотел, чтобы хотя бы я эту чертову академию художеств окончил! А потом сам же испугался, сломал меня и затащил в эту фирму, потому что «бизнес — это стабильность, а художники голодают»!
Игорь резко отвернулся к большому панорамному окну, скрывая повлажневшие глаза:
— Это был мой дурацкий способ сказать ему... не знаю. Что я всё еще помню о его настоящей мечте. И одновременно — моя маленькая, запоздалая месть за то, что он при жизни так и не принял моего собственного выбора.
Марина открыла рот, но так и не смогла подобрать слов. Пётр беспомощно развёл руками, растерянно переводя взгляд с брата на усы Сальвадора Дали. До официального начала совета директоров оставалось всего пять минут, но весь первоначальный гнев старших Берестовых вдруг куда-то полностью испарился, уступив место тяжелым семейным воспоминаниям.
Я еще раз внимательно посмотрела на обновленный портрет и неожиданно для самой себя тепло улыбнулась.
— Знаете что, господа начальники? — нарушила я затянувшееся молчание. — А ведь Игорь в чем-то прав. Аркадий Львович на этой картине действительно стал казаться живым. И потом... совет директоров у вас сегодня сугубо закрытый, семейный, никаких иностранных инвесторов и посторонних лиц не будет. Может быть, оставим всё как есть? Хотя бы на сегодняшний день. А там посмотрим.
Первым, как ни странно, сдался Пётр Аркадьевич. Он еще раз шумно вытер лысину своим платком, спрятал его в карман брюк и тихо, как-то по-доброму усмехнулся:
— А ведь верно... Отец... он ведь на самом деле всегда любил всякие безумные странности и розыгрыши. Помню, как в девяносто шестом он на важнейшие международные переговоры с немцами пришёл в яркой, кричащей гавайской рубашке с попугаями. Марина, ты помнишь? Сказал тогда, что жизнь слишком коротка, чтобы каждую секунду быть скучным и правильным. И контракт ведь тогда подписали!
Марина Аркадьевна еще несколько секунд молча созерцала нарисованную трубку и монокль своего отца, а затем тяжело, по-женски вздохнула:
— Чёрт с вами, бунтари. Пусть висит в таком виде. Игорь, забирай свой стакан и марш в большую переговорную, юристы уже там. Но учти: больше никаких несанкционированных художеств в этом офисе без письменного согласования со мной! Всем всё ясно? Люся, Галина Петровна — рабочие места.
Младший брат недоверчиво посмотрел сначала на сестру, затем на брата, а потом благодарно подмигнул мне.
Годовой совет директоров прошёл на удивление быстро, мирно и продуктивно — без привычных криков, взаимных упреков идеями и дележа бюджетов. А к самому вечеру, уходя домой и закрывая кабинет, я поймала себя на стойкой мысли, что Аркадий Львович с новыми усами и трубкой смотрит на уставших посетителей совершенно по-другому — с легкой, мудрой иронией и полным пониманием того, что жизнь — штука абсолютно непредсказуемая.
Впрочем, ровно так же, как и его собственные родственники.