Сергей лежал в той же вытянутой футболке, в которой я оставила его утром, и мне впервые стало абсолютно все равно. Раньше я кипела от злости. Раньше перечисляла про себя: вот я отстояла смену в регистратуре, вот отсидела очередь в ЖЭКе, вот притащила два тяжеленных пакета по акции из супермаркета, вот приготовила ужин. А он все щелкает пультом на диване.
Мы жили так уже лет десять. Еще когда стенка в зале была старая, советская, а потом мы купили новую, и собирала ее я с соседом, потому что у Сергея «спину прихватило». У него всегда что-то прихватывало, когда нужно было напрячься.
До пенсии ему было еще далеко, но он попал под сокращение и решил, что «хватит гнуть спину на дядю». Перебивался случайными заработками раз в полгода.
— Мы же семья, — говорил он, когда я просила его найти нормальную работу, а он просил не пилить его по этому поводу.
Семья… Только в этой семье лямку тянула я одна.
В тот вечер я вернулась с дачи — брала отгул, чтобы высадить помидоры и подвязать огурцы. Спина гудела так, что хотелось просто лечь на коврик в прихожей и не шевелиться. Зато урожай будет свой, можно закатать банки на зиму, сэкономить.
В коридоре пахло чем-то резким, химическим. На полу валялись разорванные картонные коробки.
Я заглянула в зал. Сергей сидел на диване и любовно протирал тряпочкой новенькие диски для своей старой «Нивы», на которой ездил разве что на рыбалку.
Меня как током ударило. Я бросилась к серванту, где в чайном сервизе стояла сахарница. Там лежали деньги, которые я по крупицам откладывала с премий. На черный день.
Сергей обернулся, увидел сахарницу в моих руках и сказал примирительно:
— Галь, ну старые диски совсем кривые стали. На дорогах сейчас сама знаешь что…
Я поставила сахарницу на место, посмотрела на мужа и сказала тихо:
— С завтрашнего дня бензин и свои игрушки оплачиваешь сам. Ни копейки больше не дам.
— Ой, да ладно тебе трагедию делать, — он отмахнулся, — сочтемся.
И снова занялся протиранием дисков. Даже не извинился. Я смотрела на его лысеющую макушку, на живот, обтянутый старой футболкой, на тапки. Взрослый, здоровый мужик. Мог бы устроиться в охрану, мог бы таксовать, мог бы на даче мне помочь. Но ему так комфортно…
Я пошла на кухню, налила себе воды. В горле стоял комок, но не от слез, а от глухой, свинцовой усталости. Потом достала из холодильника вчерашний суп, разогрела и поела в тишине.
Он мог бы помочь мне с рассадой, но предпочел потратить мои деньги. Потому что заначка — это «наша», а машина — его.
Поужинав, я вымыла тарелку, выключила свет и легла спать.
В выходные заехала его мать. Валентина Петровна появлялась редко, но всегда с инспекцией.
— Сереженька, — ворковала она на кухне, — ты бледный какой-то. Жене-то твоей все бы по грядкам скакать да на работе пропадать, а мужа горячим обедом накормить некому.
Сергей вздыхал. Делал вид, что согласен, но молчал, чтобы не раздувать конфликт.
— Галина, — свекровь поджала губы, — я не лезу. Но Сережа у нас спокойный, домашний. По гаражам не пьет, чужих баб не водит. Золото, а не муж. Ты бы берегла его.
— Валентина Петровна, — сказала я, вытирая руки полотенцем, — обеды я варю. И рубашки глажу. И при этом содержу квартиру, дачу и вашего сына заодно. Сережа в это время лежит на диване с телевизором. Это вам так, для понимания картины.
Свекровь ахнула и схватилась за воротник блузки. Сергей подскочил с табуретки:
— Галь, ну ты чего при матери начинаешь?
— А при ком мне начинать? — ответила я. — Тебе говорю — ты не слышишь.
Валентина Петровна демонстративно оделась и ушла. Сергей хлопнул дверью в зал и включил телевизор погромче.
На следующий день в поликлинике мы пили чай с медсестрой Ниной. Нина вдова, живет одна уже лет пять.
— Знаешь, Галь, — сказала она, помешивая сахар, — я когда одна осталась, думала, с ума сойду от бытовухи. А оказалось, что одной жить проще. Грязи меньше, готовить в три раза реже надо, а деньги только на себя тратишь.
Она улыбнулась, я тоже кивнула, а потом чай словно поперек горла встал. «Одной жить проще»... У меня с Сергеем — как одной, только денег меньше и сил уходит больше. Я все тащу сама. Совсем одна.
Возвращаясь вечером мимо хрущевок нашего района, я поймала себя на том, что прикидываю, как буду делить нашу двушку. И не испугалась этой мысли. Раньше гнала ее, а теперь нет.
Через неделю у сестры Сергея был юбилей. Сняли кафе.
— Галь, ну мы же пойдем? — спросил он. — Неудобно перед родней.
Я обещала подумать.
На юбилее было шумно. Родственники, тосты, салаты в хрустальных салатницах. Сергей преобразился, надел светлую рубашку, шутил с застольной публикой, подливал всем сок. Он умел быть душой компании, это я знала.
А потом двоюродный брат Сергея, сидевший напротив, спросил:
— Серег, ну как там дача? Слышал, вы теплицу новую поставили, крышу на сарае перекрыли.
И Сергей приосанился, взял рюмку и сказал на весь стол:
— Да, вкалываем все выходные. Мы в этом году весь огород перекопали, теплицу вот поставили. Горбатимся, но зато свое будет!
Я перестала резать мясо в тарелке. «Вкалываем». «Мы». Землю копала я, дуги для теплицы на себе перла я, пока он дома лежал со своей «больной спиной»...
Он потратил мои деньги на машину. И решил, что урожай — это наша общая заслуга. Потому что у нас все общее. «Мы же семья».
Я положила нож и вилку на стол.
— Сережа, — голос прозвучал так звонко, что соседи по столу замолчали и посмотрели на меня, — не мы вкалывали, а я.
За столом повисла тишина.
— Я копала грядки, я ставила теплицу, я покупала рассаду на свою зарплату. Ты в это время лежал на диване. Ты взял мои деньги, отложенные на черный день, и купил себе диски на машину. Тебе так удобно. А мне нет.
— Галя… — начал он.
— Ты говоришь «мы вкалываем». Но «мы» — это когда двое работают. А я работаю одна. Ты говоришь «мы же семья», а сам палец о палец не ударишь. Так что дачу я буду тянуть одна. И жить тоже.
Пауза. Кто-то из тетушек охнул. Брат опустил глаза в тарелку. Сергей сидел бледный, растерянный. Как человек, который искренне не понимает, что произошло и в чем он виноват.
Я встала, взяла сумочку и вышла из кафе. На улице пахло распустившейся сиренью. Я вдохнула этот запах полной грудью, и мне вдруг стало так легко.
Квартиру мы разменяли. Я переехала в уютную однушку неподалеку.
Сергей звонил мне первые пару месяцев. Возмущался, жаловался. Говорил, что я «на старости лет с катушек слетела». Что «нормально же жили». Работу он так и не нашел. Перебрался к матери, и Валентина Петровна теперь рассказывает всем родственникам, какая я неблагодарная стерва, разрушившая семью. Я слушаю, если кто-то передает, и просто улыбаюсь.
Я все так же работаю в поликлинике. Все так же езжу на дачу, устаю, кручу банки. Но теперь все, что я делаю — я делаю только для себя.
Родня до сих пор осуждает меня за тот скандал на юбилее. Я и сама иногда думаю, что можно было уйти тихо, по-мирному. Но… А как иначе они бы услышали?