Людмила приехала без звонка, как обычно, и с порога начала двигать кресло на веранде.
Кресло стояло у перил, развернутое к яблоням. Евдокия поставила его так, когда они с Егором достроили веранду. Дача была в «Рассвете», за Торжком, от станции еще трястись по грунтовке. Доски пахли свежей морилкой, перила еще не потемнели от дождей. Вечером здесь было хорошо сидеть с кружкой чая, смотреть, как солнце падает за забор.
Евдокия любила это место, потому что сама его придумала, сама нарисовала на тетрадном листке, а Егор сколотил. Кресло тут было на своем месте.
А Людмила протащила его к противоположной стене и отряхнула ладони.
– Тут ветром задувает, – сказала она, – надо было сразу ставить к стене. Кто так делает, Дуся, ты что?
Евдокия промолчала. Стянула рабочие ботинки у порога, прошла на веранду босиком по прохладным доскам. Людмила уже стояла у перил, разглядывала клумбу внизу и ногтем постукивала по столбику, как делала всегда, когда была чем-то недовольна. Мелкая, жилистая, в пальто старого покроя, которое не снимала, пока не обойдет весь участок.
Волосы затянуты в тугой гладкий пучок, ни одного выбившегося волоска. Евдокия иногда думала, что у золовки и мысли такие же, туго закрученные.
– Это что там такое желтое? – Людмила ткнула пальцем вниз. – Нарциссы? Дуся, ну кто сажает нарциссы у крыльца, они же отцветут и не будет ничего. Тут надо было бархатцы.
Евдокия посмотрела на свои руки, темные от загара, с забитой землей под ногтями. Руки, которые давно перестали белеть к зиме. Каждую весну она приезжала сюда, открывала дом, проветривала, мыла окна, перекапывала грядки.
Нарциссы она выкопала у знакомой осенью, привезла в газете на электричке.
– Мне нравится, – сказала она и передвинула кресло обратно к перилам.
Спокойно, без нажима. Просто взяла и переставила.
Надо сказать, что Евдокия вообще не из тех, кто спорит. За все годы на фабрике ни одного скандала, ни одного разговора на повышенных тонах. Она привыкла делать, а не говорить. Но иногда от молчаливых людей ждешь одного, а получаешь совсем другое.
Людмила хмыкнула, но спорить не стала. Пошла по дорожке, заглядывая за каждый куст, трогая забор, проверяя крепления теплицы, как инспектор на объекте.
Перед отъездом она бросила через плечо:
– К майским привезу рассаду. Тут половина грядок пустует, а земля пропадает.
Вечером, когда золовка уехала, Евдокия принялась убирать веранду. Подняла кресло, чтобы подмести, и из-под него выкатился старый чек, свернутый в трубку, выцветший, с логотипом известной строительной фирмы. Она развернула его, присела на корточки.
Доски, саморезы, морилка. Она помнила тот день: Егор тащил доски на плече от машины, она придерживала калитку, и вся спина у него была мокрая. Они тогда потратили почти все, что отложили за зиму.
Евдокия повертела чек в пальцах, потом достала из комода тетрадку и вложила его туда.
Первая запись в этой тетрадке была сделана еще карандашом. Она открыла чистую страницу и записала последние покупки: рейки для забора, петли на калитку, пропитка от жука. Закрыла тетрадку и положила обратно в комод.
По телевизору какая-то женщина в ток-шоу говорила: «Моя земля, мои правила». Евдокия потянулась к пульту и переключила канал.
***
Людмила привезла не рассаду. Людмила привезла подруг. Евдокии тогда на даче не было. У Людмилы был свой ключ, Егор когда-то сделал ей дубликат.
Две женщины с сумками-холодильниками, в резиновых шлепках, с полотенцами через плечо. Одна сразу пошла к бане, вторая расположилась на веранде и задымила, стряхивая пепел прямо на доски.
Евдокия узнала об этом от соседки. Рита позвонила в субботу утром и сказала буднично, без злости:
– Дусь, у тебя там гости шумели до ночи. Одна вообще в сильном подпитии через забор ко мне полезла за мятой. Это Люська тут чудила, если что.
Евдокия приехала в воскресенье вечером, когда Людмила с подругами уже уехали. В бане на полке лежали чужие мочалки. На веранде стоял запах табака. Пустые бутылки из-под вина были аккуратно составлены у крыльца, целая батарея. На грядке, где Евдокия вырастила клубнику, отпечатались следы каблуков. Куст черной смородины, который Евдокия пересаживала и выхаживала, был сломан у основания.
Она стояла перед этим кустом и не могла заставить себя нагнуться, потрогать сломанный ствол. Смородина была старая, тяжелая, с толстым стволом.
Евдокия привезла ее, еще когда сын ходил в школу, в ведре с мокрой землей. Каждый год обрезала, подкармливала, а каждый август варила из нее варенье, густое, темное, которое Егор ел ложками прямо из банки.
Она собрала мусор, чужие мочалки, окурки, пустые бутылки, пакеты от чипсов. Сложила все в большой мусорный мешок.
Когда Людмила приехала через неделю, Евдокия молча поставила мешок перед ней на дорожке.
– Твои друзья забыли, – сказала она.
Людмила посмотрела на мешок, потом на Евдокию, потом снова на мешок. Постучала ногтем по пряжке сумки, быстро, раздраженно. Она всегда была такая. Еще в юности, по рассказам Егора, она могла прийти к подруге, переставить мебель в комнате и удивиться, что та обиделась.
Людмила не считала это наглостью, она считала это заботой. Только забота у нее выходила однобокая, всегда в свою сторону.
– Дуся, ну чего ты, в самом деле? Люди приехали отдохнуть, я что, мусор за ними собирать буду?
– Это моя дача, – отрезала Евдокия.
– Наша, – поправила Людмила. – Родительский участок, если ты забыла.
Евдокия не забыла. Участок достался Егору от родителей, клочок земли без дома, без забора, без колодца. Все остальное они с Егором строили сами, каждый отпуск, каждые выходные, год за годом. Родители Егора к тому времени уже не вставали, а Людмила ездила по курортам и присылала открытки из разных стран.
Этим же вечером Евдокия сняла ключ Людмилы с крючка. Подержала на ладони. Потом убрала в карман куртки, Егору не сказала.
Потом она вышла на крыльцо, и к ней подошла Рита. Присела рядом, помолчала.
– Дуся, ты не обижайся, – Рита покрутила травинку в пальцах. – Я когда твоих гостей видела, подумала, что это вообще не твоя дача. Что это Люсина. Она тут так командовала, что мне прямо не по себе стало.
Евдокия молчала. Ритины слова были простые, без намека, без подковырки, а сидели занозой. Рита ушла, а Евдокия все не вставала и крутила в пальцах пуговицу на кармане куртки, в котором лежал чужой ключ.
***
На майские Егор позвал на дачу сестру. Так повелось, и Евдокия не стала спорить. Пришли еще соседи, Рита и приятель Егора Федор с женой. Евдокия с утра занялась мясом, нарезала лук кольцами, залила маринадом. Потом вытащила на веранду скатерть с васильками, расставила тарелки и натаскала дров для мангала.
Людмила приехала к обеду, без пальто, в льняной рубашке, с пакетами в обеих руках. Ехать ей было неблизко, но она всегда являлась так, будто жила за соседним забором.
Из багажника достала ящик с рассадой и поставила прямо на дорожку у грядки.
Сели за стол. Егор жарил шашлыки, переворачивал шампуры, дым шел к яблоням. Людмила разливала домашнее вино по стаканам, рассказывала про отпуск, смеялась. Потом откинулась на спинку стула и объявила так, чтобы слышали все:
– Хорошо тут у нас. Родовая дача. Жалко, конечно, что запущена, но ничего, приведем в порядок.
Тут, конечно, надо про Егора отдельно. Егор всю жизнь боялся сестру. Хотя… Не то чтобы боялся, скорее привык уступать, потому что Людмила старше, громче, спорить с ней себе дороже. Когда жена и сестра сцеплялись, он тут же уходил.
И в этот раз он тоже поспешил к мангалу.
– Я вот рассаду привезла, – продолжила Людмила, обводя рукой стол, как хозяйка на приеме. – Помидоры, перцы, базилик. Дуся тут половину грядок под цветы отдала, а земля пропадает.
– Я думаю, вот эту грядку, – она показала на ту, где росла клубника Евдокии, – надо перекопать и посадить нормально.
Федор кашлянул. Рита отвернулась.
– Давайте прямо сейчас, пока светло, – Людмила встала, прошла к багажнику, достала лопату.
Подошла к грядке, воткнула лопату в землю и надавила ногой.
Евдокия видела, как лезвие вошло в почву прямо рядом с кустиками клубники, которые она рассаживала в прошлом году, на коленях, разводя усы в стороны, привязывая к колышкам.
– Погоди-ка, Люда, – сказала она.
Евдокия встала, стул скрипнул по доскам. Зашла в дом, открыла комод, взяла тетрадку. Когда она вернулась на веранду, все смотрели на нее, а Егор так и застыл у мангала.
– Люда, – начала Евдокия, голос у нее был ровный, негромкий, как у человека, который давно все решил. – Ты говоришь «наша родовая дача». Давай-ка и правда разберемся, чья она.
Она открыла тетрадку. Страницы пожелтели, первые записи еще карандашом, потом ручкой, потом другой ручкой, и так год за годом.
– Забор, – начала Евдокия. – Делали его мы с Егором. Колодец. Тоже мы с Егором. Фундамент дома. Мы с Егором. Стены, крыша, окна, двери. Мы с Егором. Баня. Мы с Егором, копили долго. Веранда, вот эта, на которой ты сейчас сидишь. Мы с Егором, прошлым летом.
Она перевернула несколько страниц и продолжила:
– Септик. Электричество. Водопровод. Теплица. Каждый саженец, каждый куст, каждая грядка. Все записано. Даты, суммы, магазины. Вот чеки, вложены.
Евдокия подняла голову и посмотрела на Людмилу. Та все еще стояла с лопатой в руках.
– Твоей тут нет ни одной записи, Люда. Ни одной.
Жена Федора смотрела в тарелку, Рита сидела неподвижно.
Евдокия сунула руку в карман куртки, которая висела на спинке стула, достала ключ и показала золовке.
– У тебя больше нет ключа, если что.
Людмила постучала ногтем по черенку лопаты, быстро, нервно.
– Дуся, ты чего устроила при людях? – она понизила голос до шепота. – Можно же нормально, без...
– Можно, – перебила Евдокия. – Можно было нормально. Можно было звонить, прежде чем приезжать. Можно было не привозить подруг без спроса. Можно было не ломать мою смородину. Можно было не копать мою грядку.
Она закрыла тетрадку и прижала ее к боку.
– Замки я меняю завтра. Приезжать будешь только по приглашению.
Людмила бросила лопату на землю, повернулась и пошла к машине. Пакеты с рассадой так и остались стоять на дорожке. Хлопнула дверца, зашуршал гравий.
Она уехала.
***
Лето прошло. Листья на деревьях пожелтели, и однажды утром Евдокия увидела иней на перилах веранды.
Замки она сменила, как и обещала. Людмила не приезжала ни разу за все лето. Звонила Егору, жаловалась, говорила, что Евдокия ее опозорила, что так с родными не поступают, что она всем все расскажет. Егор слушал, мычал в трубку, но на дачу сестру больше не звал. Впервые за все годы.
Грядку Евдокия восстановила и клубнику спасла.
Вечерами она сидела в кресле на веранде у перил, лицом к яблоням, и смотрела, как ласточки ныряют над крышей. Рита иногда заходила, садилась рядом, и они молчали вместе, слушая, как стучит дятел где-то за участком.
Тетрадка лежала в комоде, толстая, исписанная, с вложенными чеками. Доказательство, которое никому больше не нужно было предъявлять…
Евдокия уверена, что все сделала верно. А права ли она на самом деле...