Мне сейчас 56, а историю эту я ношу в себе уже четыре года. Я её пережёвываю каждый день, каждую ночь она ко мне приходит, когда бессонница замучает — такая, знаете, липкая, когда час ночи, два, три, а ты всё ворочаешься и прокручиваешь, прокручиваешь, как старую плёнку. Думала, не расскажу никогда — стыдно так, что аж зубы сводило, до скрежета, до головной боли, до тошноты. Прямо физически подташнивало, если кто-то рядом про отношения заговаривал, или в кино сцену какую увидят — меня выворачивало наизнанку, комок к горлу подкатывал, и я выбегала из комнаты, как будто меня застукали за чем-то постыдным. А потом поняла: сколько нас, женщин за 50, через это прошли или прямо сейчас ползут по этим граблям с открытым лбом, и я в их компании самая обычная дура, таких дур — вагон и маленькая тележка. Может, моя история кому-то поможет не сломать себе хребет об чужое равнодушие. Потому что страшно, когда в одиночку через ад прёшь, а вокруг все делают вид, что так и надо, типа «потерпи, дорогая, у всех так».
Мы с Сергеем прожили вместе 28 лет. Вдумайтесь только — двадцать восемь! Это не шутка, это целая жизнь, можно было три раза нового человека вырастить, можно было трижды развестись и сойтись заново, но нет, мы же верили, что навсегда. Поженились молодыми, в 24, ещё наивные совсем, друг от друга без ума, в общаге целовались на лестнице, как последние дураки, так что соседи курить выходили и на нас косились, а нам было хоть бы хны. Двое детей, дача, собака, ремонт своими руками вечный, который никогда не кончается, отпуск в Анапу каждый год, как святая обязанность, как каторга, но своя, родная. Не миллионеры, но и не бедствовали, хватало, даже откладывали понемногу, мечтали про новую машину, про новую кухню, про то, как дети вырастут и мы наконец выдохнем. Он — инженер на заводе, я — в школе учительницей литературы. Классическая советская, а потом российская семья, как у всех вокруг, как у мамы, как у бабушки, как у подруг. Он меня называл «моя Леночка», дарил цветы на 8 Марта, даже когда денег особо не было — помню, раз букетик из трёх гвоздик принёс, кривых таких, в газету завернутых, а я ревела от счастья как дура, взахлёб, прямо на пороге, и соседка тётя Зина вышла и сказала «чего орёшь-то, подумаешь, цветы». Я думала — это навсегда. Ну как же, двадцать восемь лет, куда ему деваться-то? Кому он нужен со своим вечным брюзжанием и носками по всей квартире, с этой его привычкой ванну после себя не мыть и зубами на ночь скрежетать? А он вот понадобился.
А потом началось. Сначала редкие приливы — ночью просыпаюсь вся мокрая, как будто в сауне кто-то кран открыл и ушёл курить. Простыню хоть выжимай, пижаму меняла по три раза за ночь, вставала с мокрыми волосами, как из реки вылезла, и воняло от меня, кстати, потом этим липким, противным — я сама себя боялась обнюхать. Потом бессонница — лежу, смотрю в потолок, считаю трещины, а он храпит рядом, и так люто ненавижу его за этот храп, что сама себе страшна. Я думала: что со мной? Я же добрая была, я же смеялась постоянно, куда всё делось? Раздражительность — на детей орала по пустякам, на мужа тоже, на кота наорала один раз так, что он под диван забился и два часа не вылезал, и я потом вместе с ним под диван хотела, сидела там в пыли и ревела, и кот смотрел на меня как на умалишённую. Вес стал расти, хотя ем как воробей, настроение — как качели: то плачу в ванной, чтоб никто не слышал, врублю воду на полную и реву, в голос, с подвываниями, то бешенство такое, что кружку об пол разбила, и осколки потом собирала и рыдала уже над ними, порезала пальцы в кровь и рыдала от боли и от этой дикой несправедливости. Я пошла к врачу, сдала анализы — менопауза. Гормональный сбой, всё как по учебнику. Врач назначила терапию, сказала: «Это нормально, многие проходят». Многие, Карл! И ничего им, этим многим, не стыдно, и мужья их не бросают, и котов они не доводят до истерики, и кружки у них целые, и волосы не лезут, и ночью они спят как младенцы.
Сергей сначала посмеивался: «Климакс у тебя, что ли? — и сам же ржал, как жеребец, пальцем в меня тыкал, даже на работе своим рассказал, я потом узнала, они там все угорали, представляете? А потом начал беситься по-настоящему. «Ты опять ноешь? Все женщины как женщины, терпят молча, а ты каждый день с претензиями!» Приливы при нём — он морщился, как будто я специально на его глазах в кипяток ныряю, отворачивался и уходил в другую комнату, оставляя меня одну с этим адским жаром, с этой волной, которая накрывает с головой, и некому даже воды подать. Секс сошёл на нет — мне было не до того, тело чужое стало, я себя не узнавала в зеркале, там какая-то тётя с отёчным лицом и злым взглядом, а он обижался, как собака на сене, молчал по три дня, ходил тёмной тучей, так что в квартире воздух сгущался до резинового. Стал задерживаться на работе, грубить, дверью хлопать так, что стёкла звенели и икона с полки упала. Однажды прямо сказал, в глаза посмотрел холодно так: «Ты стала неинтересной. Постоянно злая, потная, вечно таблетки эти пьёшь. С тобой противно рядом, как с больной». Эти слова до сих пор в сердце торчат, как занозы, как гвозди, они не выходят, я их ощущаю физически, когда на погоду меняется — сердце ноет, и именно эти слова вспоминаются, дословно, с его интонацией, с этим его брезгливым лицом.
Я пыталась, боже, как я пыталась. Ходила к психологу — он из меня деньги тянул, вот просто сосал и выжимал, а вместо помощи говорил «примите себя», ну как принять, если себя тошнит, если ты себе противна, если ты в зеркало боишься смотреть? Покупала новое бельё, такое, в котором себя уродиной чувствовала, откровенно стыдно было даже перед зеркалом, не то что перед ним — кружево колется, стринги эти дурацкие, а тело всё равно чужое, мешком висит. Готовила его любимые блюда, стояла у плиты по три часа, руки в ожогах, а он ковырялся и говорил «пересолила», или «пережарила», или «мясо жёсткое», и отодвигал тарелку, и шёл в магазин за пельменями. Плакала в подушку, чтобы он не слышал, зубами подушку грызла от обиды, кусала её до дыр, до ваты, потом нитками зашивала, чтобы он не заметил. А он всё дальше отодвигался, как будто я прокажённая, даже в одной комнате со мной сидеть не мог — выходил на кухню, включал телевизор громко, чтобы не слышать, если я заплачу. Потом я узнала — у него появилась «та, которая понимает». Молодая, 38 лет, без «этих женских проблем», вся такая гладкая и пахнет цветочками, бегает по утрам и улыбается. Он даже не особо скрывал, телефон на стол клал, я видела её сообщения, и сердце просто в пятки уходило, а потом в горло прыгало, я глотала этот ком и не могла выдохнуть, и слышала, как в ушах кровь стучит.
Развод прошёл тяжело, так тяжело, что словами не передать, просто ножом по живому, каждый день. Дети уже взрослые, но всё равно переживали, средняя дочь неделю не спала, лежала у меня на коленях и плакала вместе со мной, и я её гладила и думала — за что, за что мы это заслужили? Он сказал на суде: «Мы просто разошлись характерами», типа ничего серьёзного, ну разбежались люди, подумаешь, бывает. А мне в лицо, когда вышли, добавил: «Твоя менопауза всё испортила. Ты сама виновата, что не смогла себя в руках держать, женщина нормальная через это проходит тихо, а ты представление устроила». Я думала, земля разверзнется, провалюсь, растворюсь, и никто не заметит, даже асфальт не треснет, такая я ничтожная.
Я думала, умру от горя. Честно, не прибедняюсь. Лежала на полу в той однушке, на коврике старом, вонючем, который ещё от прежних хозяев остался, пахло кошками и чужими бедами, и хотела просто перестать дышать. Закрыть глаза и всё. Квартиру разменяли, я осталась в этой конуре, пенсия скоро копеечная, здоровье шалит — то давление, то суставы, то сердце схватит от одной мысли о будущем. Сидела и ревела месяц за месяцем, сутками не вставала с кровати, ела только когда дети привозили, и то через силу, ложку во рту повернуть не могла. А потом… встала. Не знаю, что щёлкнуло. Может, дно нашла, упёрлась и некуда дальше падать. Может, просто организм сказал «хватит, дура, поднимайся». Записалась в группу йоги для женщин в менопаузе — там такие же, как я, одна тётя Вера три мужа пережила, такая боевая, что ей цены нет, она меня за шкирку вытащила из той ямы, как котёнка слепого. Начала ходить пешком сначала через силу, ноги не слушались, как ватные, сердце колотилось, но я шла, а теперь сама себе удивляюсь — по пять километров и мне в кайф. Сменила врача — старая вообще ничего не сказала про всё это, махнула рукой и выписала успокоительные, от которых я овощем стала. Подобрала нормальную терапию, наконец-то приливы перестали как из ведра лить, теперь только иногда теплом накроет и всё, даже приятно — как будто мама ладошкой погладила. Похудела, стала улыбаться, хотя поначалу лицо болело от непривычки, мышцы забыли, как губы растягивать, улыбка получалась кривая, как у сумасшедшей. Купила себе красивый халат просто потому что «хочу», шёлковый, розовый, дурацкий, но красивый — раньше Сергей бы сказал «тебе не идёт», «ты старая для такого», «розовый тебя полнит». А теперь мне плевать, я в нём чай пью и чувствую себя королевой, и даже если кот на него шерсть сыплет — и хрен с ним. Дети стали чаще приезжать — им со мной теперь легче, чем с вечно недовольным отцом, который на всё ноет и всех достал, он даже с ними умудрился поссориться из-за какой-то ерунды.
А Сергей? Через полтора года его «молодая» бросила — он для неё оказался слишком «старым и занудным», представляете, карма, да? Сам на свою мину наступил, сам себя и переиграл, ха-ха. Теперь звонит иногда, жалуется на здоровье, на давление, на то, что ему суп некому сварить, и холодец никто не делает, и носки никто не штопает. Я слушаю и думаю: как же хорошо, что я не с ним. Как же это блаженно — не слышать его ворчания, не ловить на себе брезгливый взгляд, не ждать, когда он опять дверью хлопнет и уйдёт в свой компьютер. Свободно, девочки. Очень свободно. До головокружения свободно. До слёз свободы, когда просыпаешься утром и понимаешь — а никто не скажет мне сегодня гадость.
Девочки мои, женщины за 50 — это не конец, это не смерть, это не приговор. Это новая глава, самая лучшая, честное слово, самая вкусная, самая честная. Менопауза — не приговор и не причина, чтобы мужик уходил, ссылаясь на твои гормоны. Это просто этап, как зима, просто перезимовать надо, закутаться и перетерпеть, пить тёплый чай и ждать весны. Если ваш мужчина не может пройти его рядом — пусть катится, честное слово, на все четыре стороны, хлопнет дверью и не оглядывается, и ключ себе засунет. Может, он и не достоин был той женщины, которой вы становитесь после. Я теперь спокойная, сильная и, главное, — свободная. И счастливая. По-настоящему. Так, как в двадцать четыре года и не снилось, потому что тогда это было глупое счастье, а теперь — на костях, на развалинах, но оно настоящее. И вам того же желаю, всем сердцем, всем своим старым розовым халатом, в котором я пью чай и никому ничего не должна.
