Андрей собирал вещи аккуратно.
Именно это Катя запомнила острее всего. Не слова. Не лицо. А то, как он складывал рубашки — ровно, без спешки, будто паковал чемодан в командировку.
Она сидела на кухне. Перед ней стоял стакан воды, который она налила ещё утром и так и не выпила.
— Ты понимаешь, что происходит? — спросила она.
— Катя, — он не обернулся. — Давай без сцен.
Без сцен.
Она кивнула. Встала. Прошла в комнату, взяла телефон и набрала номер мамы.
Ждала третьего гудка. Мама всегда брала трубку на третьем.
Нина Васильевна подняла на втором.
— Катюш? Что-то случилось?
Случилось. Катя почти улыбнулась этому слову. Такое маленькое. Такое недостаточное.
— Андрей уходит, мама. К другой.
Пауза.
Катя ждала. Ждала «боже мой». Ждала «приезжай». Ждала хоть что-нибудь тёплое — слово, вздох, молчание, в котором есть она, Катя, а не оценка ситуации.
— Ну... — начала мать. — А ты сама-то думала, почему так получилось?
Катя не ответила.
— Я говорила тебе. Ты всегда много работала. Мужчине важно, чтобы дома всё было...
— Мама.
— Нет, подожди. Андрей — хороший человек. Я его всегда уважала. Он не со зла, наверное. Просто...
— Мама.
— Просто ты не следила за собой последние годы, Катюш. Я замечала. Волосы вечно забраны, платья не носишь...
Катя слушала.
Она не перебивала. Не возражала. Просто держала телефон у уха и смотрела в окно — на серый двор, на лавочку у подъезда, на дерево без листьев.
— ...и потом, Андрей говорил мне ещё в прошлом году, что ему не хватает внимания. Я думала, ты изменишься...
Катя опустила трубку.
Не швырнула. Не крикнула.
Просто опустила — медленно, как кладут что-то хрупкое, что уже разбилось, но ты всё равно бережёшь осколки по привычке.
Нажала отбой.
В прихожей хлопнула дверь. Андрей ушёл.
Катя вернулась на кухню. Стакан с водой всё ещё стоял на столе. Она взяла его. Вылила в раковину. Ополоснула. Поставила сушиться.
Потом сварила кофе.
Села.
И впервые за этот день — не думала ни о чём.
Это не было решением в ту минуту. Решения так не принимаются — не в момент боли, не в момент, когда внутри всё слишком громко.
Просто Катя положила трубку и поняла кое-что.
Не новое. Старое.
То, что она знала давно, но не называла словами.
Мать никогда не была на её стороне. Не потому что не любила. Может, любила — по-своему, как умела. Но обычно, где Катя оказывалась в сложной ситуации, мать всегда искала, что Катя сделала не так.
Когда в школе обижали — «ты сама дала повод».
Когда поссорилась с подругой — «ты бываешь резкой».
Когда потеряла работу — «надо было держаться».
А теперь вот — муж ушёл к другой женщине, и мать объясняла, почему Катя сама виновата. Волосы. Работа. Внимание.
Катя не обиделась.
Она просто устала притворяться, что ждёт чего-то другого.
Мать позвонила через три дня.
Катя увидела имя на экране. Подождала. Нажала отбой.
Написала сообщение: Я в порядке. Не волнуйся.
Мать ответила: Катя, поговорим? Я беспокоюсь.
Катя прочитала. Убрала телефон.
Не из обиды. Не из злости. Просто больше не было смысла — в этих разговорах, где она звонила за поддержкой, а получала разбор полётов.
Прошёл месяц.
Катя разобрала шкаф. Выбросила половину вещей, которые висели там годами — те, что «надо бы отдать» и «вдруг пригодится». Ничего не пригодилось. Ничего не надо было отдавать. Просто — выбросить.
Стало легче дышать.
Она перестала работать по выходным. Не потому что перестала любить работу, а потому что поняла: выходные — её. Не мужа. Не матери. Не чьих-то ожиданий.
Её.
Подруга Аня звала на выставку. Катя пошла. Потом они долго сидели в кафе — говорили ни о чём, пили чай с молоком, смеялись над чем-то несущественным.
— Как ты? — спросила Аня.
— Странно, — сказала Катя. — Нормально.
Аня кивнула. Не стала расспрашивать. Просто налила ещё чаю.
Мать писала раз в неделю.
Катюша, позвони, когда сможешь.
Я не понимаю, почему ты молчишь.
Я же мать. Я беспокоюсь.
Катя читала. Убирала телефон.
Она не блокировала номер. Не желала матери плохого. Просто — не отвечала.
Потому что ответить — это снова открыть дверь в разговор, где её будут объяснять ей же. Где её боль станет поводом разобраться, что она сделала не так. Где «я беспокоюсь» означало не «как ты» — а «давай ты объяснишь мне, что происходит, и я скажу, где ты ошиблась».
Катя не хотела этого разговора.
Больше — не хотела.
---
Расторжение брака оформили в апреле. Без скандалов.
Андрей пришёл с документами, они подписали всё нужное, он уехал. Катя закрыла за ним дверь — тихо, как закрывают книгу, которую дочитали.
Не хорошую. Не плохую. Просто — дочитанную.
В мае она переставила мебель в комнате.
Кровать — к окну. Стол — ближе к свету. Убрала зеркало, которое висело криво последние три года, и никто не поправлял — ни она, ни Андрей. Просто жили с кривым зеркалом и не замечали.
Теперь заметила.
Повесила ровно.
Посмотрела на себя.
Волосы распущены. Майка с пятном от кофе. Под глазами — тени, но лёгкие, не такие, как зимой.
Она не улыбнулась своему отражению — это было бы слишком, это было бы фальшиво. Просто посмотрела. Спокойно.
Ничего, — подумала она. — Нормально.
Иногда ночью она думала о матери.
Не с болью — с чем-то тихим и усталым, как думают о вещи, которую долго ждал и которая так и не пришла.
Она не перестала любить мать. Это было бы просто — перестать любить и больше не думать. Но любовь была. Просто рядом с ней жило понимание: этот человек не умеет быть на её стороне. Может, не умел никогда. Может, не знал, что это вообще нужно.
Катя не винила её за это.
Но и звонить — не собиралась.
В июне она купила герань.
Маленький горшок, бледно-розовый цветок с мягкими листьями. Поставила на подоконник — туда, куда раньше Андрей складывал ключи и мелочь из карманов.
Теперь там была герань.
Катя поливала её по средам. Иногда по пятницам, если забывала.
Цветок потихоньку рос.
Телефон лежал на столе.
Очередное сообщение от матери: Катя. Уже три месяца. Я не понимаю, что я сделала.
Катя взяла телефон. Прочитала.
Положила обратно.
Взяла стакан воды, холодной, из-под фильтра, и выпила до дна.
Впервые за долгое время вода показалась ей именно такой, какой должна быть. Без привкуса. Просто вода.
Просто — жизнь.
Её собственная.
Снаружи был июнь. Двор, где стояла лавочка у подъезда. Дерево — теперь в листьях, густое, живое.
Катя смотрела на него из окна.
Не думала об Андрее. Не думала о матери.
Думала о том, что завтра суббота. Что Аня звала в кино. Что в холодильнике есть яйца и можно сделать нормальный завтрак, а не кофе на ходу.
Просто — жизнь.
Её жизнь.