Дядя Женя открыл дверь не сразу. Сквозь щель пахнуло затхлостью, перегаром и чем-то кислым, похожим на старую обиду. Он выглядел хуже, чем год назад: щеки ввалились, глаза заплыли жиром, а на грязной майке виднелись желтые пятна.
— Чего надо? — хрипло спросил он, даже не пытаясь скрыть раздражения. Увидев бледные, осунувшиеся лица парней, он усмехнулся криво. — А, это вы… Пришли добить? Или денег занять на очередную гулянку?
Сергей сглотнул ком в горле. Ему хотелось развернуться и убежать, но воспоминание о длинных, ветвистых пальцах, сжимающих его шею во сне, заставило остаться.
— Дядя Женя, можно войти? Нам нужно поговорить. Серьезно.
Мужчина помолчал, оценивающе глядя на них мутным взглядом, потом неохотно отступил в сторону, пропуская их в тесную прихожую. В квартире царил беспорядок: горы немытой посуды, разбросанная одежда и тишина, которая давила на уши сильнее, чем крики на площадке.
Они сидели на продавленном диване, а дядя Женя стоял напротив, скрестив руки на груди. Сергей начал говорить. Голос дрожал, слова путались, но он выложил всё: как они угнали машину, как гнали по двору, смеясь и матерясь, как услышали глухой удар, как увидели лежащего мужика и визжащую собаку. Как испугались и решили свалить всё на владельца машины, зная его репутацию.
Когда он закончил, в комнате повисла тяжелая тишина. Дядя Женя не кричал. Он просто смотрел на них, и в этом взгляде было столько боли и усталости, что Лёхе стало физически тошно.
— Значит, это вы… — тихо произнес мужчина. — А я тогда… я ведь почти поверил, что сошел с ума. Что память мне изменяет. А жена… она ведь ушла не потому, что не верила. Она ушла, потому что боялась жить с «пьяницей-убийцей». Боялась, что я и её когда-нибудь так же… под колёса.
Он провел рукой по лицу, словно стирая невидимые слезы.
Парни опустили головы. Им нечего было сказать. Извинения казались теперь мелкими и ничтожными, как те крошки хлеба, которыми старуха кормила голубей.
— Что вы хотите от меня сейчас? — спросил дядя Женя, и в его голосе прорезалась сталь. — Чтобы я простил? Чтобы сказал: «Ладно, парни, живите дальше»?
— Нет, — честно ответил Сергей. — Мы хотим, чтобы правда стала известна. Мы готовы пойти в полицию, признать всё. Пусть судят нас, а не вас. И… мы хотим компенсировать ущерб. Всё, что у нас есть.
Дядя Женя усмехнулся, но в этот раз без злобы.
— Полиция? Поздно. Не нужна мне ваша «компенсация».
Он подошел к окну и посмотрел на серое небо.
— Но раз уж вы пришли… Раз уж совесть, видно, грызет сильнее, чем мои проблемы… Есть один способ. Не для меня. Для вас.
Парни подняли головы.
— Тот мужик, которого вы сбили… Его зовут Виктор Петрович. Он живет в доме номер двенадцать, квартира сорок пять. Он до сих пор хромает после той ночи. И он до сих пор боится выходить на улицу вечером. Вы должны пойти к нему. Не просить прощения. А служить ему. Помогать. Таскать тяжести, убирать подъезд, покупать продукты. Пока он сам не скажет, что достаточно. И молчать. Никому не рассказывать, почему вы это делаете. Если хоть одно слово сорвется с языка — считайте, что договор нарушен.
Сергей кивнул. Это казалось справедливым. Тяжелым, но справедливым.
— А если он нас прогонит? — спросил Даня.
— Тогда будете стоять у двери, пока не примет, — жестко отрезал дядя Женя. — А теперь вон из моего дома. И чтобы я вас больше не видел.
***
Виктор Петрович оказался высоким, сутулым мужчиной с тростью в руке. Когда парни постучали в его дверь и, запинаясь, объяснили суть своего «общественного наказания», он долго молчал, изучая каждого через глазок, хотя дверь уже была приоткрыта.
— Странное нынче поколение пошло, — наконец буркнул он. — Раньше хулиганы дрались, а теперь… искупление ищут. Ладно. Входите. Мусорное ведро вынесите. И пол в коридоре протрите. Швабра в углу.
Первые недели были адом. Виктор Петрович был придирчив и зол. Он постоянно напоминал им о боли в ноге, о страхе, который он испытывал каждую ночь. Парни терпели. Они убирали, носили сумки из магазина, чинили протекающий кран. Они не смели жаловаться друг другу, боясь, что старуха услышит.
Но постепенно что-то изменилось. Виктор Петрович перестал рычать. Однажды он даже угостил их чаем с сушками, пока они клеили обои в кухне.
— Знаете, — сказал он однажды, глядя, как Лёха аккуратно закрашивает царапину на плинтусе, — страх проходит, когда видишь, что люди могут меняться. Даже такие, как вы.
В ту ночь сон пришел к Сергею впервые за месяц. Но это не был кошмар. Старуха стояла в конце длинного темного коридора. Её лицо было скрыто тенью шляпы, но улыбка больше не казалась оскалом. Она медленно кивнула и растворилась в темноте.
Сергей проснулся в холодном поту, но сердце билось ровно. Он потрогал шею. Следы от зубов исчезли. Остался лишь слабый шрам, напоминающий тонкую нить.
На следующий день он рассказал остальным. У Лёхи и Дани шрамы тоже побледнели, превратившись в едва заметные белые полоски.
— Кажется, она нас отпустила, — выдохнул Даня, растирая грудь.
— Пока что, — серьезно сказал Сергей. — Помните её слова? «Иначе страдать вам и после смерти тоже». Мы ещё не всё искупили.
Парни переглянулись. Они больше не собирались на детской площадке с пивом и сигаретами. Они больше не смеялись над слабыми. Каждый из них нашел свой способ платить за прошлое: кто-то помогал соседям-старикам, кто-то устроился волонтером в приют для животных.
Страх ушел, оставив после себя странную, тяжелую мудрость. Они поняли, что месть может быть не только огнем и болью, но и зеркалом, в котором приходится смотреть на себя настоящего. И иногда это зеркало страшнее любой ведьмы.
А старуха в шляпке больше никогда не появлялась в их районе. Говорили, что её видели в другом конце города, где новая группа подростков разбила окна в заброшенном доме. Но это уже была совсем другая история.
***