Автор неимоверно, до желчности, саркастичен почти ко всему, но читаю его книги не только поэтому, после нескольких прочитанных отличных романов и перевода диалогов двух французских нацистов (где благодаря своему комментарию Лорченков стал третьим участником) его собственный литературоведческий нонфикшен очень интересен.
"Русская классика обречена оправдываться перед читателями за своё бессилие что-либо изменить в грядущей истории. При этом бессилие русской литературы странно уравновешивается её же величием".
Предисловие издателя: "Бледный мыслитель Белинский, чахлый прозаик Чаадаев, недобрый Добролюбов, не обладая и долей таланта своих великих современников, хотели при этом получить такое же влияние и известность, как Гоголь или Пушкин".
Казённое наукообразие и подложное человеколюбие, инерция прикладного социопатического литературоведения, цепкая человекоподобная идеология.
Для начала о Тургеневе - "горчице в Елисеевском гастрономе русской классики".
Манера заканчивать главы книги ударными фразами - порочна, как рудимент низкопробной приключенческой литературы.
О стиле: "Стиль - совокупность черт, которая делает текст уникальным, непохожим на другие тексты. Иногда очень красивым, порой - страшно уродливым, но всегда - Другим".
И авторский, уже собственный, стиль: с сардонической улыбкой о романе "Отцы и дети", где обсуждение противопоставления Восток - Запад в героях (роли автор распределяет противоположно советской критике) - лишь нить, на которую нанизаны рассуждения о русской аристократии и её отношении к жизни, русском характере: комплимент народу и много неприятного о национальных стереотипах, мнение о ненужности футбола и много что ещё; но главное, что авторство этого фрагмента не спутаешь, это, наверное, и есть то, что сам автор называет стилем.
"...визгливая невежественная Азия, рядящаяся в одежды прогресса, - Базаров - дремуча и отстала".
Первое эссе задаёт высокую планку.
"Почему Тургенев пошёл путями кривыми? Почему Иван Сергеевич подтрунивает над Белынскими, но не плюёт в лицо прямо? Потому что Тургенев - тёртый калач, а выходить из себя - путь Пушкина. Тургенев пожил в Европах и знает, что скандалить с цыганами себе дороже. Да и поздно. Власть в русском литпроцессе на определённом этапе оказалась в руках у Белынских и Писаревых. Бездарных, глупых и слепых идиотов, которые, читая текст, не видят, что там написано".
Дальше о Чехове - "Доктор Зло", но начало хлёстко-уничижительное - о Маршаке.
"Аутистом Чехов на самом деле и был, правда не понимая, чего хотят от него слезливые и чувствительные русские".
Чехов - абсурдист, которого выдают за реалиста; в свободе язвить всё, вплоть до самого себя, уподобляясь скорпиону".
"Впрочем, в 1905 и 1917 на топливе из таких дураков, глубоко неудовлетворённых счастливой, на самом деле, жизнью, всё и завертелось".
Едко о героях запомнившейся мне, оказывается, с юности "Попрыгуньи" (никогда не вспоминал) и о самом Чехове, проявившемся в этой истории, как бюргер-душнила.
Вообще удивительно, насколько автор сумел вызвать мои личные воспоминания о школьном опыте чтения русской классики - вспомнил несколько своих поднятых на смех хорошей учительницей литературы вопросах, которые, как сейчас видится, были вовсе не дурацкими.
В эссе о Михаиле Булгакове походя высмеивается конспирологическая глупость гаданий об авторстве "Тихого Дона", но следом не менее скандальная версия авторства "12 стульев".
Смысл "Мастера и Маргариты" - предательство - страшный грех; единожды предав, предаст и дальше; предатель предаёт себя; всё остальное в тексте - стиль и игра.
"Что Воланд и есть Булгаков - секрет Полишинеля".
С многими доводами автора трудно согласиться.
"Нет судьбы страшнее, чем выпала поколению Серебряного века. Наверное, поделом".
Двойная издёвка: "...или идиот, как литератор Прилепин, или идиот на зарплате, как литератор Лавлинский", а завершается высокой патетикой.
"Вы, голубчик, не мир на вшивость проверяли. У вас лихорадка от голода была. Оттого у вас в голове и ёкнуло. Ничего в вас особенного нет".
Миниатюра о топоре (в которой походя прилетает Бабелю и Розенбауму) - пролог короткого эссе о Достоевском.
"Убив Пушкина, русские облегчённо вздохнули".
Дальше ворох небезынтересных фантазий для начала разговора о Лермонтове.
"...почему-то русских принято считать коллективистами. Но это народ одиночек".
Ещё раз, отдельно, о представителе феномена русскоязычного писателя, Бабеле.
"Но, поскольку Бабель - безвкусный провинциальный дурак, ему кажется, что он "делает красиво"".
Обливание желчью неизбирательно, может поэтому и не вызывает планируемого, похоже, автором раздражения.
"Священная корова русской литературы - вовсе не Солженицын, как принято думать. Это Шаламов". К последнему автор безжалостен (причём отчасти объясняя мои впечатления, я читал "Колымские рассказы" очень юным и какие-то выводы не осмысливал до сих пор).
"...Шаламов и его поколение своими руками похоронили своё будущее ради призрачных наркоманских кричалок про "человеко-птиц", "коммуну на Марсе" и прочую футуристическую дребедень. Разбили памятники и окна, потравили хлором Тамбов и поехали в теплушках мостить проспекты Колымы. То есть, простите, костить. Потому что мостили костями".
О братьях Стругацких, которых автор как-то назвал сталинистами, а само эссе умышленно максимально оскорбительно, но оправдывается уже одним предложением оценивать советских классиков не по лучшим книгам, написанным в прайме, а по тому, что те наплодили начиная с конца 80-х.
"Что в книге "Град обречённый" самое... выпуклое, бросающееся в глаза? Конечно, секс".
Алексея Толстого автор ненавидит и, вспоминая "Петра Первого" (безжалостно разносимого), напоминает, что роман об императоре собирался писать незадолго до убийства Пушкин.
"Это хрестоматийный подонок, лишённый даже того шарма, который присущ некоторым негодяям"; "Что самое страшное, несчастный Мидас-Толстой оборачивает в порнографию всё даже на уровне стиля".
Вполне уважительно о Лимонове, ещё в этой же главе снова с пиететом о Галковском (напрочь субкультурном, по-моему, впрочем сужу только по конспирологической публицистике того, хотя главная книга в вишлисте есть).
"Со времён Ренессанса, когда в мастерских установили часы, мы живём в обществе и эпохе, где даже тело индивидуума - это товар и время его жизни - товар".
Двойная оптика автора тоже и очевидна и непредосудительна - Лимонов (по его мнению, немедленно по выезду из СССР, ставший работать на французскую разведку) - спасающий жизнь после разгрома армии пехотинец, а Катаев, выжив, на склоне лет написавший несколько, по-моему, отличных книг, - изменник.
Мимолётная печаль о потерянном потенциале Быкова (с которой тоже согласен из любви к роману "Посмотри в глаза чудовищ"), ещё одно проявление искренней ненависти к Маршаку.
О Крупской: "Свинья, которая обучена находить русские трюфеля с полунюха на расстоянии десятков километров...".
Сравнение "Республики ШКИД" с "Повелителем мух"; сопоставление Хармса с Булгаковым и Гашеком.
Очень бережное и нежное эссе о Есенине (с непременной филиппикой, - в адрес Мариенгофа).
Цитата и мной ценимого афоризма Монтеня о человеческом счастье для ещё более трогательного и очень объёмного фрагмента о Керсновской и Шапориной - парадоксально, едва ли не самого сложно читаемого в книге, но не возьмусь критиковать.
Об Энтони Бёрджессе, один из обсуждаемых романов которого меня тоже впечатлил.
"...банда "Заводного апельсина" - это изображение сути английского общества".
"Тарас Бульба" как матрица украинского самосознания напоследок.
Вычурно, избыточно, красиво и увлекательно. Может, для сборника лучше было бы, несмотря на озвученный принцип автора не исправлять и дополнять написанное, всё же это сделать (книга потеряла бы в пестроте, но, полагаю, приобрела бы в убедительности), но отлично - согласен максимум с половиной, категоричность и радикальность отдельных высказываний, когда привыкаешь к экспрессивной манере автора, не отпугивает, оцениваясь как художественный приём.
Пока хватит, для дальнейших томов время ещё придёт, надеюсь (обещаны как минимум, Гоголь, главная статья о Лимонове и баснописец Крылов), в следующий раз снова выберу что-нибудь художественное.
И главное, - не издёвка, а человечность: "Привязанность нужна вам, чтобы вы спасали себя. Пока есть куда стремиться, вы стремитесь. Куда бы плыл Одиссей, не будь у него Пенелопы?"