Первое правило вампирского вязального клуба, как быстро усвоила Элис, гласило: никто не говорит о вампирском вязальном клубе. Второе правило было менее очевидным, но куда более важным: никогда не вяжи в плохом настроении.
— Нить впитывает эмоции, — объясняла миссис Хаттон, показывая Элис базовый набор петель на спицах. — Если ты злишься, полотно получится колючим. Если грустишь — тяжелым, как мокрая шерсть. А если боишься... что ж, одна моя знакомая связала шарф в состоянии паники. Тот, кто его надел, через неделю поседел от необъяснимого ужаса.
Элис смотрела на свои руки, в которых пульсировал рубиновый клубок. Пряжа была странной: она казалась одновременно мягкой и упругой, от нее исходило едва уловимое тепло, а при определенном освещении в глубине нити пробегали золотые искры.
— Что это за пряжа? — спросила она, осторожно набирая петли.
— Особая, — уклончиво ответила старушка. — Константин называет ее «нитью судьбы». Пафосно, конечно, но доля истины есть. В ней содержится толика нашей сущности. Совсем чуть-чуть, не волнуйся.
Элис хотела уточнить, что значит «нашей сущности», но ее отвлек Фред. Громила-вампир с косичками в бороде плюхнулся на соседний диван, держа в руках внушительных размеров круговые спицы, на которых висело начало чего-то бесформенного, но явно масштабного.
— Плед, — гордо объявил он, заметив взгляд Элис. — Узор «шишечки». Это для детского отделения больницы Святой Марии. Мы каждый месяц жертвуем туда вещи. Детишкам нравится.
Элис представила громилу-вампира, вяжущего детские пледы, и нервно хихикнула. Но смех застрял в горле, когда она вспомнила о главном. Они пили кровь. Где-то в этом здании, возможно, хранились ее запасы. А она сидела здесь и училась вязать, как ни в чем не бывало.
— Не думайте об этом, — раздался голос Константина прямо у нее над ухом. Она вздрогнула. Он двигался совершенно бесшумно. — О крови. Я вижу, как пульсирует жилка на виске. Вы напряжены.
— Трудно не напрягаться, — призналась Элис, — когда сидишь в подвале с... с теми, кто...
— С теми, кто мог бы выпить тебя досуха еще на лестнице, но вместо этого предлагает чай и урок вязания? — Константин изогнул бровь. — Поверьте, если бы мы хотели причинить Вам вред, это уже случилось бы. Мы не охотимся на людей, Элис. Уже очень, очень давно. Кровь из банка, синтетические заменители, добровольные доноры, которые даже не знают, кому именно помогают. Мы цивилизованные монстры.
Он присел на подлокотник ее кресла — слишком близко, на грани приличий. От него пахло старыми книгами, немного пылью и тайнами ночного леса...
— Сегодня я научу Вас азам, — сказал он, понизив голос. — Узор «успокаивающее полотно». Это просто: чередование лицевых и изнаночных петель. Рис. Но секрет не в петлях, а в намерении. Представьте, что Вы выпускаете из груди тепло и вплетаете его в пряжу. Не страх, не подозрение — а покой. Вы сможете.
Его пальцы легли поверх ее рук, поправляя хватку. Они были прохладными, как вода в лесном ручье. Элис вздрогнула, но не убрала рук. Она почувствовала, как от его прикосновения по коже побежали мурашки — не от холода и не от отвращения, а от странного электрического разряда, похожего на статику перед грозой.
— Закройте глаза, — скомандовал он. — Дышите. Считайте петли. Одна, две, три. Лицевая, изнаночная. И представляйте покой.
Элис подчинилась. Она закрыла глаза, и мир сузился до ощущения пряжи в пальцах, ритмичного перестука спиц по всему залу (оказывается, вампиры вязали очень тихо, но она уже научилась различать этот звук) и тихого, едва различимого гудения, исходившего, кажется, от самих стен.
Она попыталась представить покой. Это оказалось сложнее, чем она думала. В голову лезли обрывки воспоминаний: лицо бывшего парня, уходящего с чемоданом; больничная палата, в которой умер ее последний пациент в хосписе; пустой дом после похорон родителей. Покоя не было.
— Не боритесь с мыслями, — прошептал Константин, и его дыхание коснулось ее виска, прохладное и чистое. — Позвольте им уйти в пряжу. В этом и есть суть магии. Мы не избавляемся от боли. Мы ее преобразуем. Даем ей форму.
И тогда Элис поняла.
Она перестала сопротивляться потоку воспоминаний и позволила им течь сквозь пальцы в нить. Боль, одиночество, усталость — все это впитывалось в рубиновую пряжу, и с каждой новой петлей на сердце становилось легче. Никогда в жизни она не чувствовала ничего подобного. Это было похоже на медитацию, помноженную на исповедь, но без единого слова.
Она открыла глаза, не помня, сколько времени прошло. В руках у нее был кусок вязаного полотна длиной сантиметров двадцать. Пряжа, некогда рубиновая, стала мягкого розового цвета, словно разбавленное вино. А от полотна исходило ощутимое тепло — физическое, уютное, как от чашки горячего какао.
— Великолепно, — выдохнула миссис Хаттон, и в ее голосе звучало неподдельное изумление. — Константин, ты посмотри. У девочки дар.
Константин взял образец из рук Элис и повертел его в длинных пальцах. Его глаза, обычно полуприкрытые, расширились.
— Она вплела не просто покой, — медленно произнес он. — Она вплела память. Конкретные воспоминания. Смотрите.
Он натянул полотно, и в переплетении петель на мгновение проступили образы: больничная койка, залитая солнцем; чье-то лицо, искаженное болью, а затем разглаживающееся в улыбке; руки Элис, поправляющие подушку умирающему старику. Это было красиво и пугающе одновременно.
— Потрясающе, — пробормотал Фред, забыв про свой плед. — Никогда такого не видел. А я полтора века вяжу.
По клубу прокатился шепот. Все смотрели на Элис по-новому — с уважением, смешанным с опаской. Даже Чарльз в своем углу перестал делать вид, что читает, и уставился на нее с непонятным выражением.
— Что это значит? — спросила Элис, чувствуя, как внутри нарастает тревога. — Что со мной не так?
— С Вами все так, — Константин вернул ей образец, и она заметила, что его пальцы слегка дрожат. Впервые за все время он выглядел по-настоящему взволнованным. — Просто Ваш дар сильнее, чем я предполагал. Вы — эмпат, Элис. Вы чувствуете чужую боль и можете ее исцелять. В Ваших руках обычное вязание становится артефактом.
Он замолчал, будто обдумывая следующие слова. Затем наклонился еще ближе — теперь его губы почти касались ее уха.
— Когда-то давно я знал человека с таким даром. Это была моя сестра. Ее убили охотники, потому что боялись нашей силы. Вы должны быть осторожны. Очень, очень осторожны.
Элис почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Она пришла сюда за компанией по вязанию, а оказалась в центре какой-то древней войны. И, судя по выражению лица Константина, ставки были смертельно высоки.
— Думаю, на сегодня хватит, — объявил Константин громко, обращаясь ко всем. — Вечер подходит к концу. Элис, Вы будете желанным гостем в следующую пятницу, если захотите прийти.
Это была вежливая форма прощания. Вампиры начали сворачивать свои работы, кто-то прятал пряжу в бархатные мешочки, кто-то накрывал начатые полотна защитными салфетками. Элис поднялась, чувствуя легкое головокружение — то ли от пережитых эмоций, то ли от магии, то ли от близости Константина.
— Я провожу Вас до двери, — сказал он, беря ее под локоть.
У лестницы их догнала миссис Хаттон. Она сунула Элис в руку небольшой клубок — тот самый, цвета запекшейся крови, с которым она работала.
— Возьми, дорогуша. Дома потренируешься. Только помни: всегда заканчивай ряд, прежде чем откладывать работу. Незаконченное полотно — как незакрытая дверь. Через нее может просочиться всякое.
Она удалилась, шаркая мягкими тапочками, а ее немецкий дог поплелся следом, помахивая хвостом-обрубком.
— Миссис Хаттон — старейшая из нас, — пояснил Константин, ведя Элис вверх по лестнице. — Ей около шестисот лет. Если она говорит, что через незаконченное полотно может просочиться «всякое», лучше ей верить.
— Шестьсот лет? — слабым голосом переспросила Элис.
— Она была придворной дамой при дворе Генриха Пятого. Вязала чулки для короля. Ее обратили после битвы при Азенкуре. Но эту историю она расскажет Вам сама, если захочет.
Они поднялись на поверхность. Дверь в переулок была открыта, и в нее вливался влажный ночной воздух. Где-то вдалеке шуршали шины редких машин. Обычный мир. Такой простой и понятный.
— Элис, — Константин остановил ее на пороге. — Я должен спросить. То воспоминание, которое Вы вплели в полотно. Старик в больнице. Это был Ваш дедушка?
— Нет, — она покачала головой. — Пациент. Я работала в хосписе. Мистер Гринвуд, восемьдесят четыре года. Рак легких. У него не было семьи, так что в последние дни я просто сидела с ним. Держала за руку. Рассказывала о книгах.
Константин долго смотрел на нее, и в его янтарных глазах мелькнуло что-то, чего она не ожидала увидеть у вампира. Восхищение. И тень древней, невыплаканной скорби.
— Вы проводили его с миром, — тихо сказал он. — В мое время таких женщин называли psychopompos. Проводницы душ. Только они могли касаться грани между жизнью и смертью и не сгорать.
Он отступил в тень, и его фигура начала растворяться во мраке лестницы.
— Жду Вас в пятницу. Приходите пораньше. Я покажу Вам, как вязать защитные чары. Они Вам понадобятся.
Дверь закрылась прежде, чем Элис успела ответить. Она осталась стоять в переулке, сжимая в одной руке клубок рубиновой пряжи, а в другой — образец успокаивающего полотна, в котором навсегда застыла последняя улыбка мистера Гринвуда.
Дома, уже лежа в постели и глядя в потолок, она вдруг поняла две вещи. Во-первых, она никому и никогда не сможет рассказать о том, что с ней сегодня произошло. Во-вторых, она абсолютно точно знала, что придет в следующую пятницу. И за предстоящей пятницей последует еще одна. И еще.
Азатот, свернувшийся клубком в ногах, тихо мурлыкал. Кажется, одобрял.
Продолжение следует...