В Театре Российской армии состоялась премьера спектакля "Предложение" с участием народного артиста РФ Александра Домогарова. В интервью ТАСС он рассказал о работе над постановкой, современном театре и его задачах, отношении к артистам, уехавшим из страны, а также о том, почему считает, что время для осмысления темы СВО в искусстве еще не наступило, и в чем видит главную миссию актера сегодня
— Совсем недавно прошла премьера спектакля "Предложение" в Центральном академическом театре Российской армии (ЦАТРА) с вами в главной роли. Что было самым важным в работе над постановкой?
— Пьеса, с одной стороны, очень известная, с другой — не так хорошо знакома широкому зрителю. Речь идет о драматургии Фридриха Дюрренматта, в частности о пьесе "Визит старой дамы", которая оказалась крайне актуальной и сегодня. Александр Лазарев, главный режиссер театра, взяв эту пьесу в работу, точно обозначил ее как притчу — о человеческих пороках, наказании и совести. Важно, как на это отреагирует зритель. Есть одна любопытная деталь. В спектакле мой персонаж оказывается в ситуации, когда за него назначают огромную сумму — миллиард, за поступок, совершенный в юности.
И почти все женщины, с которыми я знаком и которые уже посмотрели спектакль, говорили примерно одно и то же: "Мы бы тоже подняли руку, чтобы убить героя и получить деньги". Я, конечно, как адвокат своего персонажа могу приводить множество доводов в его защиту. Почему его судят так жестко? Почему даже семья отворачивается от него, хотя речь идет о давних событиях? Одно очевидно — спектакль вызывает дискуссию. Серьезная тема, насколько человек подвластен внешнему влиянию, насколько он способен сохранить себя в этих обстоятельствах. Мой герой меняется: пожалуй, самое тяжелое заключается в том, что он осознает собственное бессилие. И речь здесь не только о жажде наживы, золота или денег. Проблема гораздо глубже. Это история про систему, в которой у всех, условно говоря, "рыльце в пуху". У всех есть своя вина, но выбирают одного, потому что остальных это вроде как не касается.
— В афише театра спектакль идет всего два-три раза в месяц. Почему?
— Во-первых, Театр Российской армии — репертуарный театр. Во-вторых, я хоть и вернулся в ЦАТРА, но не являюсь артистом этого театра, я приглашенный актер, и здесь своя репертуарная политика. В театре много спектаклей, которые необходимо выпускать и играть. И, конечно, важный фактор — это масштаб декораций в "Предложении". Они колоссальные. Их установка занимает почти сутки, сцена работает в несколько смен, процесс не останавливается даже ночью. Это очень сложная, трудоемкая постановка с точки зрения всей сценической архитектуры.
— Если говорить о театральном искусстве сегодня в целом, чего ему, на ваш взгляд, не хватает?
— Скажу о своем ощущении: мне не хватает живого театра. Казалось бы, сегодня много всего: экспериментов, постановок, разных форм. Но для меня спектакль перестает быть интересным, если он меня не трогает. Если я не вижу артистов, которые действительно живут на сцене, а не просто выполняют задачу.
Когда артисты становятся марионетками, когда они просто расставлены режиссером, произносят текст, меняются декорации, но внутри ничего не происходит — это, конечно, тоже возможный формат. Но мне он не близок. Я за другой театр, который должен вызывать сопереживание и заставлять думать. Он должен оставлять след в душе.
Если этого нет, остается просто красивая картинка, какие-то действия, информация, иногда — смех. Но это не трогает внутренне. Для меня важно видеть артиста, который отдается полностью, который "тратится" на сцене. Тогда возникает энергия, которая может либо увлечь, либо оттолкнуть, но она должна быть. Тогда зритель следит, сопереживает, реагирует — это и есть живой театр, психологический театр.
— Сейчас, на ваш взгляд, в театре больше "марионеток" или живых артистов?
— Я не могу говорить за все театральное пространство. Но из того, что я вижу, скорее больше тяготения к первому варианту. Таких артистов, которые действительно живут на сцене, сегодня единицы. И это, честно говоря, больно. Потому что так работать тяжело. Это постоянная внутренняя отдача. Я, например, после каждого серьезного спектакля, будь то "Маскарад" или другая работа, должен восстановиться. Это физически и эмоционально затратный процесс. Я всегда приезжаю в театр заранее.
А потом спектакль заканчивается, и люди возвращаются в себя. И вот ради этого состояния, этой живой тишины я и существую в театре. Но это правда тяжело. И не каждый этого хочет, и не каждый может так.
— Ранее вы говорили, что объездили много стран и не видели ни одной национальности, похожей на русского человека. Что вы вкладываете в понятие "русский человек"?
— Я был во многих странах мира и, конечно, могу сказать: "наши" — они узнаваемы. Их можно заметить и по внешнему виду, и по поведению, и по тому, как они себя ведут в пространстве. Почти безошибочно. Но я сейчас не про внешние детали и не про бытовые вещи. Совсем не об этом. Мы другие, и это ключевое. Мы отличаемся по психотипу, по восприятию мира, по тому, как радуемся, как переживаем, как относимся к жизни. И, думаю, это не приобретенное, а скорее глубинное — что-то, что формируется поколениями, генетически, через предков, через историю. Мы по-другому думаем, чувствуем, реагируем на одни и те же вещи. Нас волнуют другие смыслы. И мы, наверное, никогда полностью не станем "ими" — и "они" не станут "нами". Это просто разные системы восприятия.
— А вы не сможете жить не в России?
— Нет, я не смог бы жить "там" постоянно. У меня был такой опыт, я жил за границей пять-шесть лет. Но это не мое, я понимаю, что не могу так жить. Если бы переехал, я бы сбежал и вернулся бы снова на Родину. И это не про березки, не про "матушку-Волгу", это вообще не про романтизацию. Для меня патриотизм — это ощущение дома. Я могу уехать, пожить в другой стране месяц или несколько, отдохнуть, "выключить телефон", но у меня никогда не возникает мысли, что я не вернусь. Я всегда знаю, что впереди работа, планы, своя жизнь, — и я к этому возвращаюсь.
Это не связано с деньгами или комфортом. Дело в другом — в ощущении, что ты здесь нужен. Это и есть главное. Я встречал людей, которые легко переезжают из страны в страну, если что-то не складывается. Я этого не понимаю — у меня такой внутренней "непривязанности" нет. Это не про корни или внешние символы. Просто есть четкое ощущение: лучше быть здесь, чем где-то, но не на своем месте.
— Вы сказали, что не понимаете артистов, которые уехали из России. Сейчас активно обсуждается вопрос: стоит ли лишать званий тех, кто покинул страну. Как вы к этому относитесь?
— Я никогда не поддерживал эту дискуссию. Моя позиция простая: человек может иметь любые взгляды — соглашаться, не соглашаться, уехать, выбрать свой путь. Это его право. Но, на мой взгляд, он не имеет права негативно высказываться о стране, которая ему многое дала. Хочешь — живи так, как считаешь нужным, но без этого. Осуждать или лишать званий — я не вижу в этом смысла. Эти звания были получены за конкретные заслуги. Другое дело, что человек сам может их обесценить своим поведением. Можно было бы просто сказать: "Это мой выбор, я так решил" — и на этом остановиться. Но когда начинается резкая публичная критика, это, на мой взгляд, выглядит неправильно. При этом я не берусь никого судить. Мы не знаем, в каких условиях находятся люди, какие у них обстоятельства
— Вы ранее говорили, что время для спектаклей о СВО еще не наступило. Как, на ваш взгляд, нужно освещать эту тему в театре и необходимо ли это делать сейчас?
— Нужно понимать, что подобные темы требуют времени. Даже во время Великой Отечественной войны, с 1941 по 1945 год, практически не выходило серьезных художественных произведений о войне: ни в литературе, ни в кино в полном смысле этого слова. Всегда должно пройти время, когда уходит острая боль. Потому что в состоянии сиюсекундной боли невозможно создавать осмысленное искусство: оно получается реактивным, а не глубоким. Сначала нужно, чтобы событие "осело", чтобы появилась дистанция, чтобы возникло осмысление — не только самой боли, но и причин и последствий.
И только тогда рождаются по-настоящему серьезные произведения. После войны, спустя несколько лет, начали появляться великие книги, фильмы, потому что пришло время осмысления. С темой СВО будет так же. Ее нужно осмыслить, понять людей, которые в этом участвовали. И важно еще то, какими они вернутся и что принесут с собой, — это отдельный и очень серьезный вопрос для общества. И уже после этого появятся и спектакли, и фильмы, и литература. Для этого нужно время, такие вещи не происходят мгновенно.
— Вы говорили, что работаете над проектом по песням Владимира Высоцкого. Расскажите подробнее.
— Это пока только задумка. Она существует, но работа в полном смысле еще не началась. Это будет музыкально-драматический спектакль. Мы хотим исполнить "Песню о конце войны" Владимира Высоцкого. Но важно не просто ее исполнить, а сделать это сильно, точно по смыслу. У Высоцкого вообще очень много мощных военных песен. При этом он сам не воевал, но смог глубоко понять и художественно осмыслить трагедию народа. В этом, наверное, и есть масштаб поэта. Материал уже собран, теперь нужно понять, как его выстроить и подать. Очень хочется, чтобы проект был готов ко Дню Победы.
— В завершение, в чем вы видите миссию артиста сегодня?
— Мы — люди, которые произносят чужой текст, но при этом артист — это представитель своей эпохи, своего поколения. Как говорил [Александр] Вертинский, артист — это "рупор и микрофон своего времени". Наше время уйдет, придут другие — это естественный процесс. Если говорить о профессии, театр — это вообще особая материя. В кино все фиксируется: пленка сохраняет тебя таким, какой ты есть. А театр существует здесь и сейчас, он ежесекундный, его невозможно остановить или полностью сохранить. Он остается в учениках, в воспоминаниях, в редких записях. Миссия — оставлять людей неравнодушными, давать им эмоции, переживания, надежду, пока мы сами живем и выходим на сцену.