Говорят, в сорока километрах от города, в глубине старого соснового бора, стоит санаторий «Забвение». По документам — закрыт в 1998-м из-за аварии отопления. Местные называют его по-другому — «Тот, кто лечит прошлым». И туда лучше не ходить, если вы не готовы встретиться с самим собой — тем, кем были пять, десять или тридцать лет назад.
Моя двоюродная сестра Алена работала в городской больнице медсестрой. У неё была депрессия после развода, бессонница, тревога — всё, как у многих. Кто-то из старых врачей посоветовал: «Съезди в «Забвение». Там неофициально практикует один метод. Дорого, но помогает». Алена нашла контакты через «сарафан». Ей ответил мужской голос: «Приезжайте в субботу. С собой — только сменную обувь и фотографию себя до пяти лет». Ничего больше.
Она поехала. Вернулась через три дня — спокойная, улыбчивая, без таблеток. На мои расспросы отвечала: «Это терапия. Не спрашивай. Мне помогло». И больше ни слова. Но я заметил странность: она начала покупать детские книжки — «Мойдодыр», «Крокодил Гена», пластилин. Смотрела старые диафильмы. А однажды я застал её сидящей на полу в позе ребёнка, она рисовала мелками на ватмане домик и подписывала печатными буквами: «Мама, папа, я». Ей было тридцать пять.
Через полгода она исчезла. Уехала на старой «Ниве» в сторону санатория — и не вернулась. Сотовый не отвечал. Полиция нашла машину на лесной дороге, пустую, с открытыми дверями. В бардачке — детский рисунок мелом на серой бумаге. На рисунке — здание с колоннами и надпись: «Санаторий «Забвение». Главный корпус». Почерк Алены, но буквы как у первоклашки.
Я не мог оставить это так. Через месяц, взяв друга Женю (здорового, спортивного, без веры в чертовщину), я поехал искать санаторий.
Мы нашли его к вечеру. Огромный комплекс в стиле сталинского ампира: колоннада, лепнина, высокие окна, но всё облупленное, в плюще. Ворота заперты, но калитка открыта. Внутри — тишина. Ни ветра, ни птиц. Только наши шаги по битой плитке. На двери главного корпуса — табличка: «Лечение прошлым. Вход по записи. Пожалуйста, снимите часы и телефон».
Мы зашли. В холле — мраморный пол, пыльные люстры, регистратура с пожелтевшими картотеками. На стене расписание процедур: «Ингаляция воспоминаниями», «Коррекция травмы», «Возвращение к точке невозврата». За стойкой регистратуры — никого, но на столе лежит лист бумаги и ручка. Заголовок: «Анкета пациента. Укажите год, в который хотите вернуться. Внимание: обратный билет не гарантирован».
Из глубины коридора послышался детский смех. Не эхо — несколько голосов. Я пошёл на звук. Коридор уводил вниз, под землю. Лампы дневного света горели тускло, моргали. Стены выложены белым кафелем — как в операционной. Женя шёл за мной, матерился шёпотом. В конце коридора — дверь с табличкой «Комната катарсиса. Заходите по одному».
Я толкнул дверь. Внутри — небольшой зал с мягкими креслами, стоящими полукругом. Напротив — большой экран. В центре — проектор, но без плёнки. Из колонок — белый шум. И голос (тот самый, по телефону), мужской, спокойный:
— Садитесь. Ваше прошлое уже загружено. Смотрите и не перебивайте.
Экран засветился. Я увидел себя в детстве — лет пять, кепка, сандалии, во дворе своей бабушки в деревне. Это была реальная запись? Откуда? Я не узнавал угол съёмки — будто камера стояла на уровне травы, невидимая. И я играл в песочнице, строил башню из кубиков. Вдруг на экране появилась тень, закрывшая солнце. Фигура — взрослого мужчины, но лица не разобрать. Фигура наклонилась ко мне (к тому маленькому мне) и что-то сказала на ухо. Я (маленький) заплакал, встал и побежал прочь. А фигура осталась и медленно повернулась к экрану — ко мне, теперешнему. И произнесла, беззвучно, но я почему-то услышал:
— Это лечение прошлым. Мы убираем боль. Но забираем взамен год жизни. Какой год вы отдадите? Выбирайте скорее. Время сеанса истекает.
Я отшатнулся, выбежал из комнаты. Женя стоял в коридоре, бледный, сжимая в руке какой-то снимок.
— Я нашёл в регистратуре, — сказал он. — Вот. Смотри.
Фотография — чёрно-белая, потертая. Группа детей и взрослых на крыльце санатория. И в первом ряду, маленькая девочка с косичками — Алена. Рядом с ней женщина в белом халате. На обороте: «Сентябрь 1993. Выпускной курс «Забвение». Больше не бойтесь прошлого — прошлое теперь боится вас». И ниже приписка шариковой ручкой, почерком Алены: «Они сказали, что я останусь здесь навсегда. Если читаешь это — уходи. Не дай им забрать твои годы. Я — счастлива. Правда».
В этот момент свет погас. И смех — несколько десятков детских голосов — зазвучал со всех сторон, из кафеля, сверху, из-под пола. Я побежал к выходу, волоча Женю. Мы выскочили из главного корпуса, когда плитка за нами начала трескаться и проваливаться в пустоту. Добежали до машины, завели с третьего раза, уехали. Я не оглядывался.
На выезде с лесной дороги я заметил в зеркале заднего вида: на обочине стоит девочка лет пяти, в кепке и сандалиях. Машет мне рукой. У неё моё лицо.
Я не остановился. И теперь каждый раз, открывая старые фотоальбомы, я вижу, что на некоторых снимках меня нет. Родители на фоне ёлки — я пропал. Бабушка с тортом — меня вырезали из кадра, хотя я помню, что стоял рядом. Как будто лечение прошлым начало работать уже со мной, заочно. Я стираюсь из собственного детства.
Санаторий «Забвение» до сих пор принимает пациентов. Вы можете найти его по карте, если знаете, что искать — и если готовы заплатить. Цена — один год вашей жизни за одну исправленную травму. Не спрашивайте, у кого берут эти годы. Просто проверьте свои детские фотографии: все ли вы на месте? И если нет — не ищите этот санаторий. Потому что однажды вы придёте туда лечить прошлое, а вернуться сможет только ваш пятилетний двойник. И он будет вечно играть в песочнице, в ожидании, когда вы, теперешний, придёте его забрать.
Вы придёте? Или передумаете?