В замочной скважине противно скрежетнуло. Кто-то настойчиво пытался впихнуть ключ, который явно не подходил по размеру, но человек за дверью упорно не сдавался.
Галина замерла посреди светлого коридора. В руках она держала большую кружку с горячим травяным чаем. На плечи был накинут мягкий, уютный кардиган крупной вязки.
Пятничный вечер обещал быть идеальным. После долгой прогулки по осеннему парку она планировала просто лежать под пледом, пить чай и смотреть любимый детективный сериал про следователей — без лишней крови и жестокости, просто интересные житейские загадки.
Но назойливый скрежет нарушил её покой. Звук был суетливым, но при этом наглым. Так ломятся в дом, когда уверены, что их там обязаны ждать.
Галина шагнула к двери. В глазок было видно скверно — на лестничной клетке опять перегорела лампа, оставляя лишь тусклый свет от окна на пролете.
Скрежет прекратился. Раздался долгий, дребезжащий звонок.
Пять лет назад этот звонок заставил бы её сердце ухнуть в пятки. Тогда, в первый год после развода, она жила на корвалоле, плакала от каждой мелодии по радио и не могла заставить себя выходить к людям.
Николай сбегал подло. Он собирал вещи втихаря, пряча глаза, а когда был прижат к стенке — сорвался на крик. Обвинял её в том, что она погрязла в быту и дачных грядках. В том, что с ней он чувствует себя пенсионером, а у него, вообще-то, душа требует полета.
Ему тогда стукнуло пятьдесят пять. Галине — пятьдесят два.
Его «полетом» оказалась двадцативосьмилетняя Снежана, мастерица по маникюру из салона за углом, куда Николай ходил стричься. В день, когда он окончательно съезжал, эта фифа стояла у подъезда в вызывающе коротком пальто и брезгливо морщила нос, глядя на их хрущевку.
Разводились тяжело, с дележкой каждой табуретки. Но в итоге договорились через юриста. Двухкомнатная квартира безоговорочно осталась за Галиной. Николай забрал их свежую иномарку, все накопления со вкладов и отсудил дачу, которую они строили десять лет.
Тогда он летал на крыльях, уверенный, что обманул время и купил себе вторую молодость.
А Галина просто начала дышать. Как только он сдал ключи, она врезала новые замки. Потом вынесла на помойку продавленное кресло-качалку, в котором бывший муж часами смотрел телевизор. Сделала недорогой, но свежий ремонт. Переклеила темные обои на светлые, выкинула старые ковры, постелила хороший линолеум под паркет. И научилась радоваться тишине.
Звонок затрещал снова. Коротко и нервно.
Галина повернула «вертушку» замка и открыла дверь.
На пороге стоял бывший муж.
Его когда-то солидное кожаное пальто потерлось на локтях и висело на нем как на вешалке. Щеки ввалились, а седина, которую он так тщательно закрашивал, неаккуратными клочьями пробивалась на висках. В ногах у него стояла огромная клетчатая сумка-баул, с какими в девяностые ездили челноки.
Он явно ожидал увидеть постаревшую, брошенную тетку в застиранном халате. Женщину, которая все эти пять лет смотрела в окно и ждала своего благодетеля.
А перед ним стояла ухоженная, спокойная хозяйка теплого дома.
Николай моргнул. Взгляд скользнул по новым светлым обоям, по красивой банкетке в прихожей, по её аккуратной прическе.
— Своим ключом ковырял?
Галина спросила это ровным тоном, отпивая чай из кружки.
— Галюня...
— Галина.
Она пресекла его фамильярность одним словом.
— Пустишь на минутку?
Он попытался сделать жалостливое лицо. Вышло жалко, но по-другому.
— По делу пришел. Серьезному.
— Надо же.
Она не сдвинулась ни на сантиметр, загораживая проход.
— Снежана на улицу выставила?
Николай передернул плечами. Ему было холодно и зябко на сквозняке.
Он поднял свой баул и плюхнул его прямо на порог. Дно сумки было в грязи и налипших осенних листьях.
Галина нахмурилась.
— Коля, баул убери.
Она кивнула на пол.
— У меня линолеум светлый, только намыла. А у тебя грязь кусками отваливается.
Бывший муж опешил.
— Ты мне про полы сейчас будешь рассказывать?
Он со вздохом приподнял сумку.
— Я к тебе с открытым сердцем пришел! А ты в позу встала из-за грязи.
— Именно из-за неё.
Она ответила совершенно спокойно.
— Мой дом — чистый. И грязь мне здесь не нужна. Говори, зачем пришел.
— Галь, ну мы же не чужие люди.
Он сменил тактику на заискивающую.
— Пусти, а. Ноги ломит страсть как. Простыл весь.
— Не пущу.
Галина прислонилась к дверному косяку.
— У меня выходной, Коля. И тратить его на твои болячки я не собираюсь. Ближе к делу.
Николай понял, что жалость не работает. Решил укусить.
— А ты ничего так сохранилась.
Он прищурился.
— Подкрасилась, приоделась. Мужика, что ли, ждешь?
— Не твоего ума дело.
Она оборвала его резко.
— Минута пошла. Потом я закрываю дверь.
Он сник. Спина ссутулилась, пальцы вцепились в ручки баула.
— Ушел я от Снежаны.
Выпалил он это с таким видом, будто совершил подвиг. Ждал, видимо, что Галина сейчас ахнет, перекрестится от радости и потянет его в дом.
Галина сделала глоток чая.
— И?
— Да что «и»?!
Николай искренне оскорбился.
— Я говорю, бросил я эту стерву!
Он начал размахивать свободной рукой.
— Выжала меня как лимон! То шубу ей, то на Бали её вези. Как деньги кончились, так я сразу старым стал. Изменяла мне с каким-то тренером сопливым!
— А деньги кончились?
Она ударила в самое яблочко.
Николай сглотнул и отвел глаза. Бравада мигом слетела.
— Ну, с бизнесом не выгорело.
Он забормотал, оправдываясь.
— Партнеры кинули. Да и она тянула дай боже.
Он сделал шажок вперед.
— Галюня, ты ж во всем права была!
Его голос дрогнул.
— Молодым только кошелек нужен. А мы с тобой родные люди. Тридцать лет душа в душу. Мы ж с тобой пуд соли съели.
— Пять лет назад эта соль тебе поперек горла стояла.
Она припечатала его фактом.
— Тогда я была скучной бабкой.
— Да бес попутал!
Николай ударил себя кулаком в грудь.
— Кризис среднего возраста, слышала такое? Мужики — они ж глупые. На картинку повелся.
Он снова опустил баул на пол, руки задрожали от напряжения. Галина выразительно посмотрела на грязное дно. Он тихо выругался и снова поднял ношу.
— Всё ясно с тобой.
Она пожала плечами.
— Выгнала она тебя.
— Сам ушел!
Он попытался выпятить грудь.
— С гулящей жить — себя не уважать.
— И куда ж ты гордо ушел с одной китайской сумкой?
Галина чуть усмехнулась.
— А где иномарка твоя? А дача, ради которой ты мне все нервы вымотал на судах?
Николай покраснел до корней волос.
— Дачу продать пришлось.
Он буркнул это еле слышно.
— Снежана в долги влезла со своими авантюрами, пришлось спасать. А машину... разбили.
— Совсем врать разучился.
Галина покачала головой.
— Жена Михалыча еще по весне в поликлинике рассказывала, что дачу твою за долги по кредитам приставы пустили с молотка.
Николаю нечего было ответить.
— Галь, дай воды.
Он внезапно перешел на хрип.
— В горле пересохло. Сутки ничего не пил.
— Стой там.
Она развернулась к кухне. Дверь осталась открытой. Николай дернулся было переступить порог, но Галина резко обернулась.
— Я сказала, за порог не шагать.
Ее голос прозвучал как металл. Николай послушно замер.
Через минуту она вернулась и протянула ему старую, выцветшую кружку со сколотым краем, в которой раньше разводила марганцовку для рассады.
Николай посмотрел на кружку с обидой.
— Из этой?
Он возмущенно засопел.
— Я ж не бомж с теплотрассы! У нас же сервиз чешский был...
— Сервиза нет. Снохе отдала.
Она не моргнула и глазом.
— Пей или давай обратно.
Николай выхватил кружку, жадно выпил воду и сунул посуду обратно.
— Знаешь что, Галина.
В нем вдруг проснулась злоба.
— Я к ней по-человечески, а она нос воротит. Ты тут не барыня!
— Именно барыня. В своей квартире.
— А вот и нет!
Он потряс пальцем в воздухе.
— Эту квартиру нам от завода давали! На двоих! Я тут прописан был! Имею право!
— Право ты имел, Коля.
Она смотрела на него почти с жалостью.
— До того дня, как мы у нотариуса подписали отказ. Квартира приватизирована на меня. Можешь больше права не качать.
Николай сдулся окончательно.
— А друг твой закадычный где?
Она продолжила.
— Михалыч. Вы ж на рыбалку каждые выходные гоняли.
— Скурвился Михалыч.
Николай сплюнул на ступеньку.
— Я у него пару дней на кухне пожил, а потом его Ленка хай подняла. Выперли.
— А брат твой в области?
— Там племянники нарожали, не протолкнуться.
Он отвечал заученно, глядя в пол.
— Коля, твой брат пить бросил и с тобой, кобелем, даже общаться не хочет.
Спина у него затекла. Сумка оттягивала руки. Надежда на то, что глупая, верная Галя пустит его обратно рассыпалась в прах.
И тут он сорвался.
— Да некуда мне идти!
Он заорал на весь подъезд.
— Ты что, не понимаешь?! Всё! Ничего нет!
Николай смотрел на нее снизу вверх, жалкий, постаревший, сломленный.
— На работу не берут возрастных! Жить не на что!
Из него полилась правда, горькая и уродливая.
— Я неделю по вокзалам скитался! Спал на лавках! Пусти хоть на пару недель!
Он почти плакал.
— Буду тише воды, ниже травы! Клянусь здоровьем! На кресле своем старом перекантуюсь в уголке!
Он вцепился в воспоминание об этом кресле, как утопающий в бревно.
— Мне большего не надо, только угол...
Галина сделала еще один глоток вкусного, ароматного чая.
Она смотрела на человека, который вытер об нее ноги, смеялся над ее возрастом и морщинами, а теперь скулил на коврике, просясь в тот самый дом, который когда-то назвал «болотом».
— Ужин не предлагаю.
Она сказала это мягко, почти ласково.
— И твоего кресла, Коля, больше нет.
Она выдержала паузу.
— Я его на помойку вынесла. Как и всё остальное, что от тебя осталось.
Николай открыл рот. Он хотел что-то сказать, может, упасть на колени или снова начать кричать, но Галина не дала ему времени.
Она сделала шаг назад.
— Прощай, Коля. Не простудись.
Галина потянула тяжелую дверь. Она захлопнулась прямо перед его лицом с глухим, надежным звуком. Дважды щелкнул замок.
На площадке повисла тишина, а затем раздался звук удара — Николай пнул свою сумку.
Галина не стала задерживаться в прихожей.
Она прошла на кухню, помыла кружку от рассады и отрезала себе кусок любимого яблочного пирога. Детектив сам себя не посмотрит.