(рассказы Оленьки)
Новелла
Часть первая. Звонок
Она запомнила этот разговор на всю жизнь, хотя тогда он казался обычным. Таких разговоров между ними были тысячи — бесконечная ночная трепотня, когда уже давно выпит чай, погашена люстра, а они всё сидят на кухне, поджав под себя ноги, и говорят о том, о чём говорят только с подругой, которая знала тебя ещё в общежитии, когда вы жили в одной комнате на восьмом этаже, спали на скрипучих кроватях, слушали магнитофон «Весна», варили макароны в кастрюльке на общей кухне и красили ресницы тушью «Ленинградская». Тогда, в тесной комнатушке, пахнущей дешёвым стиральным порошком и яблочным шампунем, они поклялись друг другу в вечной дружбе. И слово держали — почти четверть века, до того самого звонка.
В ту ночь Лена позвонила поздно. За окном московской хрущёвки уже погасли почти все окна, только фонарь во дворе мерцал жёлтым, да изредка проезжала машина. Нина сидела за кухонным столом, разбирая рабочие бумаги — завтра презентация для начальства, и спать надо было лечь ещё два часа назад. Телефонный звонок стационарного аппарата прозвучал резко, почти неприлично.
— Нинка, привет! — голос Лены был возбуждённым, чуть хрипловатым, как всегда после долгого дня. — Я купила машину! «Хонду». Красную, как сапоги у твоей свекрови. Завтра рванём за город, к тем развалинам, помнишь? Ты бутербродиков cвоих фирменных сделаешь…
Нина откинулась на спинку стула, потёрла глаза. Лена всегда была такой — импульсивной, радостной, вечно полной планов. Они дружили с первого курса филфака, когда Лена подсела к ней в столовой и без всякого стеснения спросила: «Ты это ешь? А то я своё уже съела». С тех пор прошло больше двадцати лет, но Лена оставалась Леной — яркой, немного безалаберной, с громким смехом и привычкой влюбляться не в тех мужчин.
— Лен, ты с ума сошла, — Нина зевнула. — Час ночи. Мне завтра рано вставать.
— Ну давай хоть пять минут поговорим! Мы же вечность не болтали. У меня столько планов! Я хочу кафе открыть, маленькое, уютное, с винилом и книжными полками. А летом — поедем на море, вместе, двумя семьями. Жить надо на полную, Нинка!
Нина улыбнулась, несмотря на усталость. Лена умела заражать своим энтузиазмом. Они действительно столько лет обещали себе начать новую жизнь — после защиты диплома, после свадеб, после рождения детей. И вот теперь, когда обеим стукнуло сорок, казалось, что время действительно пришло.
— Ладно, согласна. Давай завтра созвонимся, — сказала Нина, взглянув на часы. — Что ты как в последний раз, честное слово.
Лена рассмеялась — тем самым своим звонким смехом, от которого у Нины всегда теплело внутри.
— Нинок, я теперь точно знаю, в сорок лет жизнь только начинается! — повторила она, будто заклинание. — Ладно, спи. Целую.
— И я тебя.
Щелчок. Тишина. Нина выключила свет, пошла в спальню, где уже спал её муж. Ей было невдомёк, что на следующий день Лена сядет за руль своей красной «Хонды», уставшая после бессонной ночи, и на мокрой дороге не справится с управлением. Что мгновение — и подруги не станет.
Она узнала обо всём утром. Позвонил Серёжа, муж Лены. Голос у него был чужой, плоский, как будто он говорил из глубокого колодца. «Лены больше нет», — сказал он. И всё.
На похоронах Нина плакала, пыталась сдерживать слезы, но они все равно текли. Стояла у гроба, смотрела на Ленино лицо — спокойное, чужое, восковое — и не могла поверить. На поминках внутри все словно замерзло, она не плакала, пила водку и рассказывала анекдот про поручика Ржевского. Кто-то посмотрел с укоризной, но Нине было всё равно. Она спрятала боль в самый дальний угол, заперла на ключ, а ключ выбросила. И больше не плакала.
Часть вторая. Сегодня
Спустя двадцать два года Нине было шестьдесят два. Она выглядела на пятьдесят, не больше, а чувствовала себя иногда на тридцать, иногда на все девяносто. Короткая стрижка, дорогой кашемир, джинсы, кроссовки — стильно, но без вызова. Три раза в неделю — фитнес. Раз в месяц — театр. Два раза в год — путешествия. Её привычный ритм.
В фитнес-клубе у неё была напарница по группе Лариса, молчаливая женщина её лет, с которой они иногда перекидывались парой фраз после тренировки. Лариса жаловалась на колени, Нина — на молодых коллег. Ничего личного, просто ритуал.
Муж Глеб был старше на три года, шестьдесят пять, заведовал кафедрой в техническом университете — тихий, интеллигентный, в очках, с седыми висками. Познакомились случайно, через пять лет после Лениной смерти, в книжном на Арбате: Нина тянулась за Ахматовой на верхнюю полку, не доставала, и кто-то сказал за спиной: «Позвольте, я помогу». Высокий, застенчивый, с томиком фантастики. Разговорились. Оказалось, он тоже любит Ахматову. Через месяц — консерватория, через три — предложение. Нина согласилась не от большой любви, а потому что рядом с ним было спокойно. И это спокойствие она ценила больше бурь.
Вместе прожили семнадцать лет. Дети от первых браков выросли, обзавелись своими семьями. У Нины внуки — Артём и Соня. Глеб относился к ним тепло, без суеты.
Нина была оптимисткой. Всегда. Даже после Лениной смерти взяла себя в руки — кто-то же должен жить дальше. Она жила за двоих, так она себе говорила. И жила ярко: поездки заграницу, выставки, премьеры, ужины с друзьями.
Но по ночам, когда город затихал, а Глеб уже спал, Нина иногда сидела на кухне одна, смотрела в окно и думала о том, что так и не сказала Лене чего-то главного. Что браслет, который они сплели в общаге, до сих пор на её запястье — под часами, чтобы никто не видел. И что каждое пятнадцатое число она не спит до утра.
Но это были её тайны. Для всех остальных Нина оставалась неунывающей, активной, стильной женщиной, у которой всё отлично.
И вот в один из таких вечеров, когда она вернулась из театра («Вишнёвый сад», неплохо, но Раневскую переиграли), скинула туфли, надела удобный свитер и включила чайник, — случилось необычное.
Нина разбирала сумку, рассеянно слушая Эдит Пиаф. На столе — театральная программка, недопитый бокал красного вина. В ванной шумела стиралка. Всё как всегда.
Лампочка над столом моргнула раз, другой, погасла, загорелась снова — тусклее, с болезненным желтоватым отливом. Нина подняла голову, собираясь выругаться, — и замерла.
На стуле, где при жизни всегда сидела Лена, сидела Лена.
Джинсы, футболка, распущенные волосы. На руке — браслет, парный к Нининому. Только Лена была бледнее, и свет проходил сквозь неё, не отбрасывая тени. Но глаза — живые, смеющиеся, чуть насмешливые — были точь-в-точь как двадцать два года назад.
— Привет, подруга, — сказала Лена. Голос звучал издалека, но каждое слово отчётливо. — Чайник закипел. Налей и мне, а? Всё равно не выпью, но пар люблю.
Нина не закричала. Не упала в обморок. Медленно поставила сумку, села напротив. Долго смотрела. Потом спросила тихо:
— Ты настоящая?
— А какая разница? — Лена улыбнулась. — Главное, что мы обе здесь. И ты, как всегда, красивая. Фитнес, да? А морщинки у глаз — это я тебе сделала, пока ты по мне горевала. Неблагодарная.
Нина вдруг рассмеялась — мокро, с всхлипом, но это был настоящий смех, а не истерика.
— Ты… ты не можешь быть здесь. Ты умерла. Я была на твоих похоронах.
— Была, — кивнула Лена. — И плакала некрасиво. Вся красная, как помидор. А вот на поминках ты уже не плакала, пила водку и травила анекдот про поручика Ржевского. Я тогда лежала в гробу и думала: «Ну Нинка, ну даёшь».
Нина перестала смеяться. Смотрела во все глаза.
— Ты всё видела?
— Всё, — просто ответила Лена. — И слышу. Особенно когда ты ругаешься с Глебом из-за немытой посуды. Слушай, посуду он моет, действительно, ужасно.
Нина покачала головой, всё ещё не веря.
— У меня галлюцинации. Наверное, после фитнеса давление упало. Или в театре духота была.
— Ага, — усмехнулась Лена. — И поэтому в твоём холодильнике стоит мой любимый лимонный пирог? Ты его каждую субботу печёшь. И говоришь Глебу, что это новый рецепт из интернета. А я этот пирог придумала на третьем курсе, когда мы спёрли из столовой лимоны.
Нина встала, достала пирог, поставила на стол.
— Хочешь кусок?
— Нин, я не ем. Но ты ешь.
Они сидели на кухне, как сиживали сотни раз — до того, как всё кончилось, и разговор тёк сам собой, как вода в ручье. Перескакивал с одного на другое, возвращался, петлял. Так могут разговаривать только старые подруги, у которых за плечами общая молодость, общие тайны, общие потери.
Нина налила себе чай, перед Леной тоже поставила чашку. Лена наклонилась к ней, вдохнула и закрыла глаза с блаженством.
— Скучала по этому запаху, — сказала она. — Там, где я сейчас, чая нет. Ничего вкусного нет. Только воспоминания.
— Помнишь, как мы на крыше общаги сидели и клялись, что никогда не станем скучными тётками с авоськами. Ты, кстати, не стала. Скучной — нет. Тёткой с авоськой — тоже нет. У тебя же экосумки с принтами, да? — сказала Лена.
Нина улыбнулась. Слёзы высохли, на их месте появилось странное, давно забытое чувство — будто вернулась домой после долгого путешествия.
— Экосумки, — подтвердила она. — Три штуки. С котами, с Ван Гогом и с надписью «Don’t worry, be happy».
— Ван Гог — это хорошо. Котов любишь?
— Внуки любят. Артём кота просит, но Глеб аллергик.
— Глеб у тебя молодец, — сказала Лена. — Я за ним наблюдала. Он тебя любит. По-своему. Не так, как Серёжка меня любит — с цветами на могилу каждое пятнадцатое число, дурак. А просто — удобно, надёжно. Это тоже любовь, Нин. Просто другая.
Нина вздрогнула.
— Ты знаешь про Серёжу? Что он до сих пор…
— Знаю. Я всё знаю. Он приходит, ставит красные розы, молчит. Я ему сколько раз шептала: «Живи, дурак». А он не слышит. Или слышит, но боится. Всё думает, что если перестанет ходить, то я исчезну совсем. А я не исчезну. Я теперь навсегда.
Нина молчала, перебирая край скатерти. Лена смотрела на неё с лёгкой, понимающей улыбкой.
— Где ты сейчас? — спросила Нина.
Лена открыла глаза, посмотрела на подругу долгим взглядом.
— Сложно объяснить. Представь, что ты всегда жила в комнате без окон. А потом стена исчезла — и ты видишь бесконечность. Времени там нет. Всё одновременно — и прошлое, и будущее. Я могу за секунду пережить наш разговор двадцатидвухлетней давности и тот момент, когда ты будешь умирать в своей постели, а Глеб будет держать тебя за руку.
Нина перевела дыхание.
— А душа? Что такое душа?
— Душа — это твой луч. Каждый человек — это фонарь, — сказала Лена. — Пока живёшь — светишь. Когда умираешь — фонарь гаснет. Но луч остаётся. Летит дальше, врезается в других, переплетается. Мы все сплетены из лучей друг друга.
Эти слова упали в тишину. Нина смотрела на пустую чашку перед Леной и думала: «А мой луч? Он хоть кому-то нужен?»
Лена будто прочитала её мысли.
— Твой луч — один из самых сильных, Нин. Ты даже не представляешь, сколько людей ходят в твоём свете. Глеб, дети, внуки, твои коллеги, твои напарницы по фитнесу. Та же Лариса, которая боится тебе сказать, что у неё рак груди на ранней стадии, и ты через две недели сама отведешь её к врачу, потому что заметишь, как она побледнела. Вот этот твой луч уже летит к ней. Она ещё не знает, а луч уже летит.
Нина опустила голову. Губы задрожали.
— Я одна, Лен. Понимаешь? Дети звонят раз в неделю. Глеб спит в своей комнате. Внуки — ну, внуки есть внуки. Я смотрю в зеркало и вижу старуху, которая боится остановиться. Потому что если остановлюсь — услышу тишину. А в тишине — я сама. Обычная, ничем не примечательная. И становится страшно.
— Ты не одна, — твёрдо сказала Лена. — Ты просто забыла, как быть с собой. Ты всё время заполняла тишину шумом. Поэтому ты бежишь на фитнес, в театры, в поездки. Ты коллекционируешь впечатления, как марки. Но ты не чувствуешь их вкус. А надо было сесть и спросить себя: «Кто я?»
— Ну и кто я? — с горечью спросила Нина. — Ничего не добилась. Диссертацию — бросила. Квартира не на Патриарших. Кафе не открыла. Тебя не спасла.
— Стоп, — Лена подняла руку. — Это не ответ. Это список обид. А я тебе скажу, кто ты. Ты та, кто на первом курсе отдала последние деньги на аборт подруге. Ты та, кто выхаживала первого мужа после инсульта, хотя он был тебе уже чужой. Ты та, кто каждую субботу печёт мой пирог. Ты та, кто взяла под крыло мою Надю, когда Серёжа в первое время совсем сломался. Ты та, кто в шестьдесят два ходит на фитнес, чтобы не быть обузой детям. Ты замечательная, Нина. Ты цельная. И ты имеешь право посмотреть в зеркало и сказать: «Я хорошая. И этого достаточно».
Нина молчала, вытирая слёзы рукавом.
— А возраст? — спросила она. — Что мне делать с возрастом? Мое время ушло.
— Твое время не ушло, — усмехнулась Лена. — Оно стало другим. В двадцать ты красивая, потому что молодая. В шестьдесят — потому что мудрая. Молодость даётся даром, мудрость надо заработать. Ты заработала.
— Легко тебе говорить. Ты навсегда сорокалетняя.
— Нет, — покачала головой Лена. — Я навсегда своя. Я не молодая и не старая. Я просто есть. И ты тоже есть. Возраст — ярлык, чтобы оправдывать страхи. «Мне уже поздно танцевать танго». «Мне уже не завести собаку». «Мне уже не съездить на Байкал». А кто сказал? Вон в новостях показывали старушку, которая в девяносто лет прыгнула с парашютом. Не потому, что она молодая, а потому что она смелая.
— Ты хочешь, чтобы я прыгнула с парашютом?
— Нет, я хочу, чтобы ты перестала бояться жить. Прямо сейчас. Не завтра, не в следующий понедельник, не когда похудеешь. А сейчас. И красные туфли — это же не про обувь, Нинка. Это про готовность идти и танцевать, даже если никто не смотрит.
Нина глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри что-то оттаивает. Словно ледяная корка, которой она обложила своё сердце двадцать два года назад, дала первую трещину.
— Я попробую— сказала она. — Я правда попробую.
— Не пробуй. Делай. Просто делай.
Они замолчали. Тишина на кухне уже не казалась пугающей. Нина провела пальцем по краю Лениной чашки и вдруг спросила:
— А тебе там не одиноко?
— Нет, — улыбнулась Лена. — Потому что я всегда с теми, кого люблю. И ты — главная.
— Твоя Надя, умница, и очень скучает по тебе, — тихо сказала Нина.
Лена посмотрела куда-то в сторону, будто прислушиваясь.
— Скучает, конечно. Я рада, что у неё всё хорошо. Она меня иногда чувствует. Во сне. Я сажусь рядом, глажу по голове, шепчу: «Ты молодец, дочка». Она улыбается. А проснётся — не помнит. Но тепло остаётся.
Нина кивнула.
— Хочешь, я передам ей. Скажу: мама тобой гордится. И просит ничего не бояться.
— Передай, — Лена улыбнулась. — Она поймёт.
Часть третья. Планы на двоих
— Знаешь, — сказала Нина — а ведь у меня до сих пор хранятся наши блокноты. С планами на сорок лет.
— Покажи, — попросила Лена.
Нина достала из ящика стола два потрёпанных блокнота — свой и Ленин. Открыла их на закладках.
«План на 40 лет (Лена)»
1.Купить машину (красную) — сделано
2. Открыть кафе «Лимонный пирог» — нет
3. Помириться с мамой — сделано
4. Съездить на Байкал зимой — нет
5. Научиться играть на гитаре — нет
6. Посадить сад — нет
7. Увидеть северное сияние — нет
8. Научиться плавать— сделано
«План на 40 лет (Нина)»
1. Защитить диссертацию — не сделано
2. Родить второго ребенка — не сложилось
3. Купить квартиру на Патриарших — исполнено, но в Химках
4. Побывать в Париже — исполнено в 50 лет
5. Съездить на Байкал — нет
6. Открыть Кафе с Леной — нет
7. Научиться танцевать танго — нет
8. Увидеть северное сияние — нет
— Смотри, — сказала Нина. — Байкал, кафе, северное сияние — общее.
— Знаешь, что я вижу там? — Лена показала вверх. — Всё это могло быть. Если бы я не разбилась, мы бы открыли кафе. Поехали бы на Байкал. Увидели бы сияние. Ты бы танцевала танго. Но теперь это будешь ты. За двоих.
Нина долго молчала, перебирая бисерные бусинки браслета.
— Я обещаю. Байкал — в феврале. Саженцы яблони закажу. Северное сияние — в следующем году. Танго… Глеб не умеет танцевать, но я его уговорю.
— Он уже согласился, — улыбнулась Лена.
Нина кивнула, вытирая непрошеные слёзы.
— Я боялась не тебя, — сказала она. — Я боялась остаться одна. Без голоса в голове, который говорит: «Ты можешь». А теперь понимаю: этот голос стал моим собственным.
— Всегда был твоим, — ответила Лена. — Я просто напоминание.
Часть четвёртая. Рассвет
За окном начало светлеть. Лена стала почти прозрачной.
— Ты уходишь, — сказала Нина. Это был не вопрос.
— Пора. Меня там ждут. Те, у кого нет живой подруги, которая помнит каждую минуту.
— Передай им привет, — неловко пошутила Нина и сама улыбнулась своей глупости.
— Обязательно. И помни: когда я уйду, не зови. Не плачь по ночам. Живи. Живи так, чтобы каждая минута была наполнена. Смотри на закаты. Пей кофе по утрам долго-долго, никуда не торопясь. Купи себе эти чёртовы красные туфли и носи их с джинсами, с платьями, даже если не идут. Никому не должно быть дела, идут они тебе или нет. Это твои ноги, твоя жизнь, твоя радость.
— А если я не смогу? Если снова начну бегать?
— Сможешь, — уверенно сказала Лена. — Потому что теперь ты знаешь: тишина — это не враг. Это место, где ты встречаешься с собой. И это свидание самое важное в твоей жизни.
Нина протянула руку. Лена тоже. Пальцы почти коснулись — холод, как от открытой форточки. А потом Лена исчезла. С первым солнечным лучом, упавшим на пустую чашку. Трещина затянулась полностью.
Нина стояла посреди кухни одна. На столе остались две чашки, пирог, два блокнота и маленькая бисерная бусинка. Та самая, потерянная когда-то на вокзале. И вот теперь бусинка вернулась.
Нина подняла её, сжала в ладони и прошептала в тишину:
— Спасибо.
Часть пятая. Жизнь продолжается
В спальне заворочался Глеб, вышел в коридор, щурясь от света.
— Ты чего не спишь? — спросил он, увидев Нину на кухне. — Вся в слезах? Что случилось?
— Ничего, — Нина подошла, уткнулась ему в плечо. — Подруга звонила. Всю ночь проговорили.
— Лариса?
— Нет. Лена.
Глеб замер на секунду, потом только крепче прижал её к себе. Ничего не сказал. Ни «ты с ума сошла», ни «как это возможно». Просто стоял и молчал. И этого было достаточно.
Утром Нина позвонила Наде. Долго ждала ответа, потом услышала сонное: «Алло?»
— Наденька, это тётя Нина. Твоя мама просила передать, что она тобой гордится. И чтобы ты ничего не боялась.
В трубке повисла тишина. Потом всхлип.
— Спасибо, тётя Нина. Вы ей… вы её видели?
— Да, Надя. Видела.
— И как она?
— Смеётся. Как всегда.
А через час позвонил Серёжа. Голос у него был странный, растерянный.
— Нина, ты не поверишь. Я сегодня ночью… проснулся, а она сидела на краю кровати. Ничего не сказала. Потом улыбнулась и исчезла.
Нина закрыла глаза.
— Я знаю, Серёжа. Она и у меня была. Как она тебе?
— Улыбалась. И глаза такие… живые. Спросить ничего не успел.
— Она велела жить дальше. — сказала Нина.
Он помолчал, потом ответил:
— Я понял. Спасибо.
Через неделю Нина купила красные туфли. Ярко-красные, лаковые, с небольшим каблуком. Две недели они простояли в коробке в прихожей. Она открывала, смотрела, закрывала. Боялась. Казалось, что если наденет — все увидят, какая она смешная, старая, нелепая. Глеб пару раз замечал её перед коробкой, но молчал.
На третью неделю внучка Соня пришла в гости, увидела коробку, вытащила туфли и запищала: «Бабуля, какие красивые! Надень!» Нина надела. Прошлась по квартире. Соня захлопала в ладоши. Глеб выглянул из кабинета, посмотрел и сказал: «Тебе идёт». Нина не снимала их до вечера. А потом поставила в прихожую на видное место.
В феврале она съездила на Байкал. Одна. Глеб боялся холодов, дети работали. Нина стояла на льду, смотрела на бесконечную синеву, и ей казалось, что кто-то невидимый держит её за руку. В гостинице она выпила рюмку водки — за Лену. И впервые за много лет не заплакала.
В марте она записалась на танго. Сначала ходила одна, стесняясь, путалась в движениях. На третьем занятии чуть не бросила — показалось, что все вокруг моложе, лучше, стройнее. Дома сказала Глебу: «Не пойду больше». Он посмотрел на неё поверх очков: «Как хочешь». Но в следующий вторник Нина всё-таки пришла — потому что представила Ленино лицо: «Нинка, ты чего, струсила?» А через месяц притащила Глеба. Он наступал ей на ноги, сбивался с ритма, но смеялся. «Ничего, — говорила Нина. — Научимся. У нас вся жизнь впереди».
В апреле она посадила две яблони на даче — антоновку и коричное полосатое. Копала землю, поливала, рыхлила и разговаривала с ними. Соседка удивлялась: «Ты чего, Нина, с деревьями разговариваешь?» А Нина пожимала плечами: «Привычка. Одна женщина меня научила».
На следующую весну яблони зацвели. Белые лепестки кружились в воздухе, и один залетел на подоконник. Нина подняла его, повертела в пальцах. Показалось, или вместе с лепестком пахнуло чем-то знакомым — лимонным пирогом и студенческой гостиницей, давними ночными разговорами, от которых на душе становилось тепло.
Она достала блокнот. Аккуратно зачеркнула «Байкал» и «Сад». Потом подумала и написала новые строчки:
«Танго с Глебом — начать в марте (исполнено на половину)»
«Северное сияние — январь следующего года»
«Научить Надю не бояться воды — летом пригласить на дачу»
И в самом низу, Лениным почерком (она вдруг точно вспомнила, как Лена выводила буквы), мысленно приписала:
«Красные туфли — куплено. Носи, дурында».
Нина улыбнулась и закрыла блокнот. Сняла часы с левой руки. Браслет из бисера теперь был виден всем. Она погладила его пальцем.
— Созвонимся завтра, — сказала она тихо.
Посвящается тем, кто не успел сказать «люблю». И тем, кто успел.
Конец