Утро нового дня началось для меня с острого, как пожарная сирена, сигнала от моего многострадального мочевого пузыря. Он буквально вопил: «Маршал, вставай, или я за себя не отвечаю!» Я резко распахнул глаза и увидел, что Лаки уже сидит на своей шконке, скрестив задние лапы в неестественной позе, и его глаза красноречиво говорили о том же самом.
— Маршал... — проскулил он. — Я сейчас лопну. Но я не умею! Я никогда не пользовался этим... белым троном! Всю жизнь я справлял нужду как нормальный пес — на улице, на травку, или, в крайнем случае, на пеленку у двери! А это... это же унитаз! Он высокий! И холодный!
— Тише, дружище, — я мужественно сполз со шконки, стараясь не делать резких движений, чтобы не спровоцировать фонтан. Моё воспаленное достоинство всё еще ныло после вчерашнего удара библией, но выбора не было. — Я тебя научу. В конце концов, я же медик. Я должен знать, как правильно мочиться в унитаз... стоя на задних лапах.
Мы доковыляли до крошечного, вечно пахнущего хлоркой санузла в углу камеры. Унитаз, старый, с треснувшим сиденьем, показался мне Эверестом. Я глубоко вздохнул и встал на задние лапы, опираясь передними о холодный фарфоровый край. Мышцы дрожали, больное колено предательски ныло.
— Смотри, Лаки. Встаем вот так. Равновесие держим....И... прицеливаемся.
Я аккуратно, одной лапой, придержал свой всё еще воспаленный п..нис, направляя его в спасительную белую дыру. Полилась тонкая, напряженная струйка, и я едва не застонал от облегчения. Но тут краем глаза я увидел, что Лаки, пытаясь повторить мой маневр, начал заваливаться назад. Его глаза панически расширились, лапы заскребли по кафелю.
— Маршал! Я падаю! — взвизгнул он.
Я, не прекращая процесс, молниеносно выбросил свободную лапу в сторону и успел подхватить его под спину, не давая ему грохнуться на пол и устроить новый потоп. Так мы и стояли: я — на трех лапах, одной придерживая свой инструмент, а другой — удерживая равновесие Лаки. Далматинец, вцепившись передними лапами в край унитаза, наконец, смог прицелиться, и его струя с шумом присоединилась к моей.
— Получается! — выдохнул он с таким благоговением, словно совершил научное открытие. — Я писаю как человек! Маршал, ты гений!
— Сочтемся, — прохрипел я, чувствуя, как от напряжения сводит все мышцы. — А теперь... более сложный этап.
Через полчаса, когда природа призвала нас к более серьезным свершениям, началась вторая часть «туалетного ликбеза».
— Нет, Лаки, ты не понял, — терпеливо, как ребенку, объяснял я, глядя на далматинца, который в ужасе кружил вокруг унитаза. — Садиться надо попой. На сиденье. Как человек. Это безопасно и гигиенично.
— Попой?! — Лаки сглотнул. — На это?! Оно же холодное! И там вода! А вдруг я провалюсь?!
— Не провалишься. Я рядом.
Лаки, дрожа как осиновый лист, вскарабкался на унитаз и, растопырив задние лапы в стороны, уселся. Вид у него был такой, будто он сел на электрический стул. Я стоял рядом и инструктировал, чувствуя, что мой собственный кишечник уже начинает бить тревогу.
— Расслабься. Дыши. И... давай.
Процесс пошел. Лаки зажмурился и издал сдавленный стон. И вот тут случилось непредвиденное. Потому что мои внутренности решили, что ждать больше не могут. А унитаз-то был один. И он был занят дрожащим далматинцем, который, кажется, решил провести на нём остаток дня.
Терпеть больше было нельзя. Я заметался по камере. Выхода не было. И в самый критический момент, когда я понял, что сейчас взорвусь, часть моего груза предательски вырвалась наружу и с глухим, неприличным шлепком упала прямо на бетонный пол камеры, рядом с унитазом.
И именно в этот момент, по закону вселенской подлости, мимо камеры проходил надзиратель. Тот самый, сизоносый. Он замер, уставившись на колбаску на полу, потом перевел взгляд на меня, застывшего в позе позора, и его лицо расплылось в ехидной, мерзкой усмешке.
Внутри меня что-то щелкнуло. Нет уж. Хватит. Я прошел через столько унижений, что стесняться мне было уже просто нечем. Я — щенок. Я — пожарный. Я — Маршал, и я раздавлю его своим бесстыдством.
Как только Лаки, наконец, слез с унитаза, я гордо, не обращая внимания на ухмыляющегося надзирателя, прошествовал к трону и уселся на него. Я демонстративно, широко раздвинул задние лапы, являя миру и надзирателю все свои причиндалы. Воспаленный п..нис, ушибленные яички — смотри, сколько хочешь. Мне нечего стыдиться. Я — щенок!
Я поймал взгляд надзирателя и, глядя ему прямо в глаза, громко и с чувством выдал:
— А знаешь, в чем разница между мной и твоим жалованьем? Твое жалованье — *дер..мо*, которое ты получаешь раз в месяц. А моё — я произвожу его сам, прямо сейчас, и мне за это хотя бы не стыдно!
Надзиратель побагровел, поперхнулся и, бормоча что-то про «невоспитанных лысых тварей», поспешил ретироваться. Лаки, который в этот момент отмывал лапы в раковине, прыснул со смеху.
— Маршал, это был худший каламбур в твоей жизни. И лучший!
Я только развел лапами, сидя на унитазе. Туалетный юмор. Я докатился и до него.
К вечеру всё изменилось. За нами, наконец, приехал капитан Медведев. Огромный, медведеподобный, в своей смешной меховой фуражке и с неизменным кнопочным телефоном в руках. Он посмотрел на нас, лысых, замученных, но гордых, тяжело вздохнул и сказал только одно:
— Поехали домой.
«Домом» оказалась его холостяцкая квартира на окраине Лондона. Маленькая, захламленная, пахнущая гречкой и какой-то русской настойкой, но после тюремной камеры она показалась нам раем. Капитан выдал нам по старому, но чистому пледу и наказал сидеть тихо, пока он решает вопросы с Интерполом и нашим «делом».
Мы сидели на диване, закутавшись в пледы, и листали ту самую синюю книгу. «Война и мир» сиротливо лежала на журнальном столике, а библия и комиксы про Громобоя — у нас на коленях. Точнее, у меня на коленях лежали комиксы, потому что Лаки наконец-то взялся за «Войну и мир», но быстро ее отложил.
— Смотри, Маршал! — Лаки тыкал лапой в страницы комикса. — Это Громобой! Он был обычным парнем, но потом в него ударила молния, и он получил суперсилу! Он мог летать, управлять электричеством и даже... пукал грозой! Мы с братьями смотрели каждую серию! Помню, Пэтч, тот, который с повязкой на глазу, всё время пытался его копировать и однажды засунул вилку в розетку...
Я, никогда не видевший этого сериала, с интересом разглядывал яркие, динамичные рисунки. Громобой в обтягивающем синем трико и с молниями в глазах сражался с нелепыми злодеями. Это было... захватывающе.
— Лаки, а при чем тут библия? — спросил я, перелистывая маленькую черную книжицу. — И при чем тут комиксы про супергероя в книге, которая, кажется, описывает реальные аномалии?
Лаки нахмурился и начал перелистывать синюю книгу. Часть страниц была пустой. Другие, как мы уже знали, были заполнены сложными шифрами и описаниями аномалий — временных петель, призраков, живых теней и прочей чертовщины. Но теперь, рассматривая книгу внимательнее, мы заметили на полях едва видные, будто выцветшие пометки карандашом. Около одного из описаний «пространственно-временного разлома» была приписка: «См. Бытие 1:1». Окола схемы какого-то «амулета призыва» — «См. Громобой #34, стр. 12».
— Они связаны! — осенило Лаки. — Библия и комиксы — это ключи! Или, может, эта книга использует знакомые нам образы, чтобы объяснить свою... магию? Как инструкция по эксплуатации реальности для чайников?
Мы погрузились в изучение. Время летело незаметно. Тепло пледа, усталость от пережитого, сложные для осмысления вещи — всё это смешалось, и наши головы начали склоняться всё ниже, глаза закрываться всё чаще.
— Смотри, Маршал... — сонно пробормотал Лаки, тыкая лапой в страницу комикса, где Громобой сражался с человеком-кротом. — У него трусы поверх штанов... Это так глупо...
— Угу... — промычал я, уже проваливаясь в сон. — Как наши лысые... мешочки...
Мы вырубились. Просто отключились, заснув прямо на диване, в куче книг и комиксов. Тяжелая синяя книга, лежавшая у нас на головах, соскользнула вниз и, повинуясь закону подлости, который, казалось, управлял всей нашей жизнью последние дни, с глухим стуком спланировала вниз. На наши многострадальные, ничем не прикрытые, уязвимые достоинства. Она упала тяжело, раскрывшись на странице с описанием «гравитационной аномалии», и накрыла наши органы, словно надгробная плита. Мы даже не пошевелились. Усталость и сон были сильнее. Мы просто спали, а странная синяя книга хранила наши тайны и, кажется, наши мужские причиндалы. Завтра нас ждал новый день. И кто знает, какие еще аномалии он нам подкинет.