Я захлопываю дверь своего съемного «бабушкиного» сарая, переделанного под квартиру, и прислоняюсь лбом к холодной стене. В кармане вибрирует телефон. Я знаю, кто это. И знаю, что ответить не смогу. Не сейчас.
Это она. «Привет, дружище! Как дела?»
Дружище. Терпеть не могу это слово. Меня тошнит от него физически. Каждый раз, когда оно слетает с её губ, я чувствую, как что-то острое, как заноза под ногтем, вгоняется в грудную клетку глубже и глубже. Наружу не вытащить.
Она согласилась быть со мной… как? Правильно. Друзьями. Её буквально передёрнуло, когда я попытался взять её за руку на прошлой неделе. «Ты чего,ю? Мы же просто гуляем». Просто гуляем. Я тащу для неё тяжёлую сумку из «Магнита» два квартала, слушаю её рассказы о том, как какой-то там сужик неудачно пошутил, угораю над мемами, которые она шлёт в три ночи. Я стал для неё… жилеткой. Отдушиной. Мягким и безопасным ковриком.
А сам схожу с ума.
Самое подлое чувство — это ревность. Я ревную её даже к вымышленным людям. К её прошлому, которого я не знал. К её будущему, в котором меня, скорее всего, уже нет. На днях она пришла немного пьяная (была с подругами) и сказала: «Я никогда не выйду замуж за скучного. Хочется, чтобы меня удивили… ну ты понимаешь». Она смотрела в окно такси и не видела, как у меня свело скулы.
А потом я прихожу домой, открываю ноутбук, вижу свою зарплату. Пятьдесят тысяч, если повезёт с премией. Я чёртов разнорабочий на стройке, хотя у меня вышка за плечами. Но так сложилось. Захолустье, район, где даже сквозняк пахнет дешёвым табаком и безысходностью. А она — городская кошка. Породистая, капризная, с идеальной родословной и привычкой пить латте с соленой карамелью. Она гуляет сама по себе.
Я ненавижу себя за то, что полез в эту клетку. Зачем, ну зачем я тогда подошёл к ней на остановке? Зачем сказал этот дурацкий комплимент про её нелепый красный шарф? Знал бы, что вляпаюсь по уши, сбежал бы.
Моя жизнь — это сплошной аргумент «против».
Против: она любит театры и кино и вообще культурно погулять. А для меня театр — это чёрный ящик в «Лужниках» и цены на билеты, равные моему недельному бюджету на еду. Ее погулять после моей вахты минус моему бюджету на несколько дней .
Против: ей нужен мужчина, который решит её проблемы, а не приумножит их.
Но самое страшное — это злость. Я бешусь на самого себя так, что по ночам садятся связки от беззвучного крика в подушку.
Какого чёрта ты не можешь её разлюбить, идиот?
Я перебираю в голове все комбинации. Можно послать её на три буквы. Можно признаться ещё раз, чтобы она добила меня окончательно. Можно уехать в другой город. Тормоз. Почему ты не можешь выключить это, как ненужный тумблер?
Люблю. Люблю так, как не любят друзей. Люблю до дрожи в руках, когда вижу её сонную в воскресенье утром без макияжа. Люблю, когда она щурится на солнце. Люблю даже её глупую вредность.
А потом приходит новая порция тоски. Смотрю на себя в зеркало: неудачник из грязи. Грязные ногти (отмыть не могу, краска въелась). Круглые плечи от мешков с цементом. Мешки под глазами от того, что я до трех ночи перечитываю наши переписки.
Как школьник, ей-богу. Идиот. У неё же, наверное, кто-то есть. Или скоро будет. Тот самый «из города», на нормальной машине, гладко выбритый, пахнущий кожей салона и дорогим парфюмом. Он поведёт её в еб...ий театр.
А я останусь здесь. С её фразой «Ты мой самый лучший друг».
Знаешь, что самое больное? Когда ты становишься лучшим другом девушки, которую хочешь сделать счастливой до конца своей никчёмной жизни. И ты молчишь, потому что правда — это билет в один конец: её полное исчезновение из твоей жизни.
А без неё — даже эта боль, даже эта тоска — превращаются в пустоту.
Так что я иду на кухню. Достаю дешёвый чай. Включаю её голосовое в мессенджере. Слушаю её смех. И ненавижу себя немножко сильнее, чем десять минут назад.
Кошка… Гуляешь сама по себе. И по моим нервам.
