4 мая 2025 года
"Сталкер Стругацких" - предисловие к четвёртой главе "Стремянки..." ("Сталкер")
Я, наверное, не буду слишком оригинальным, заявив, что "Пикник..." - лучшая вещь братьев. Переиздания, тиражи, и всё такое прочее... Каким-то немыслимым образом авторы вышли на описание четвёртого архетипа, важнейшего для нас всех, жителей шестой части суши. Слава Стругацким!
Любимая книга советских учёных — «Пикник на обочине». Любимый герой советских учёных — Рэдрик Шухарт. Речь, само собой, о Рэдрике литературном, а не, боже упаси, киношно–тарковском или каком–нибудь ещё, не приведи господи, кого там наснимают американцы, японцы и прочие нехристи…
Высокая мировая литература итак забита до отказа сусликами и кроликами — с одной стороны, крокодилами и гориллами — с другой, истинных же героев практически не осталось. Герой в литературе стал редкостью и уже не готов спасать мир, ибо сам превратился в вымирающий вид, нуждающийся в опеке и защите… И никакой поддержки от кино — свора сусликоподобных режиссёров и крокодилообразных продюсеров только и ждут момента, чтобы уничтожить последнего героя, каким, собственно, и оставался для нас всех Рэдрик Шухарт.
Литературное явление Рэдрика иначе как чудом и не назовёшь.
И чудо это в его удивительной серединной координате, лишённой всех
недостатков, идущих от крайних позиций. Он не бюрократ и не полицейский, не сыщик и не военный — это с одной стороны. А с другой стороны — он не астроном и не писатель, не живописец и не музыкант… Он простой парень с рабочих окраин. Таких героев у больших писателей почти не бывает, и Стругацкие тут не исключение.
Ну, казалось бы, какое дело интеллектуалам Стругацким до парня
с рабочих окраин? А дело оказывается было, ибо наконец–то понадобился герой универсальный, с мозгом прогрессора, звериным чутьём мокреца и тонкой душой Обида–Мученика… Зверь, простак и умница в одном лице… Таких среди астрономов не бывает, а бывают такие среди контрабандистов, сапёров и старателей. Вот так, на перекрёстке разных качеств, и родился литературный Рэдрик — сапёр, старатель и контрабандист.
Программисты, астрономы, космопроходчики — тоже вроде неплохие люди. Но у них есть начальство, у них есть идеология, преданность своему клану, верность идеалам. А у настоящего сталкера ничего такого нет, у него вообще ничего нет: ни начальства, ни устава, никакой верности присягам или каким–либо другим дутым принципам и надуманным правилам. Сталкер пишет свою жизнь с чистого листа, действует по фактическим обстоятельствам, сам выискивает законы бытия. И только такие законы, найденные спинным мозгом и вынесенные на собственном горбу из Зоны, могут считаться истинными…
Писатель Банев, например, тот, что из «Гадких лебедей», тоже симпатичная личность, но он слишком зависим от собственного писательского успеха, от публики, от спонсирующих его мокрецов, от уважающих его акселератствующих вундербобиков… Для него так важно, чтобы его книги читали, он ведь сдохнет, если их не будут читать. Так или иначе, но у писателя всегда есть заказчик, служить которому надо истово.
А что нужно сталкеру? — А сталкеру нужно войти в Зону, минуя патрули, и выйти из Зоны живым. И более ничего! Ибо, сказано:
— С хабаром вернулся — чудо, живой вернулся — удача, патрульная пуля — везенье, а всё остальное — судьба…
Сталкер против Зоны, Вечеровский против мироздания… Кто силён духом — тот всегда один. Может быть Рэдрик и не понимал физического смысла комариной плеши, зато он знал, как её обозначить и как её обойти. В Зоне не выживают воины — здесь не с кем воевать, в Зоне не выживают книжные романтики — они слишком восторженно смотрят на жизнь, а жизнь в Зоне сурова. В Зоне выживают только сталкеры, идеально сбалансированные люди. Вот Остин, к примеру, потому и гробанулся, что вообразил, будто Зону знает и понимает до конца. Хотя смелость и трусость у него были в правильной пропорции…
У сталкера в равновесии не только смелость и трусость, но также понимание с непониманием, серьёзность с шутливостью, хорошее знание фотографических карт и одновременное недоверие к ним… И длинный–длинный список разных правил, к которым сталкер относится уважительно, но не более того. От канав подальше держаться, выемок всяких избегать… И вообще: либо справа, либо слева всё должно быть чисто на сто шагов…
Но главное, конечно, это звериное сталкерское чутьё, когда правильные решения принимаются где–то внутри организма, и даже разум не всегда успевает придумать логическое обоснование принятому решению:
— Сейчас, думаю, кину гаечку, спокойненько пройдём, как по маслу проплывём, травинка не шелохнётся, — полминуты, а там и асфальт… И тут вдруг пОтом меня как прошибёт! Даже глаза залило, и уже знаю я, что гаечку туда кидать не буду. Влево пожалуйста, хоть две. И дорога туда длиннее, и камушки какие–то я там вижу не шибко приятные, но туда я гаечку кинуть берусь, а прямо ни за что…
Отсюда же неспешный сталкерский подход к жизни, — ни одного решения без тщательной проработки… В Зоне торопиться некуда, это же не поле боя и не валютная биржа… Цена торопливости тут — жизнь, и Кирилл Панов погиб именно из–за «ребячьей торопливости», которая так характерна для книжных романтиков.
— Сейчас бы закурить, присесть тихонечко и поразмыслить — почему над канистрами серебрится, почему рядом не серебрится… Тень почему такая от покрышки… Стервятник Барбридж про тени что–то рассказывал, диковинное что–то, но безопасное… С тенями здесь бывает. А вот что это там всё–таки серебрится? Ну прямо как паутина в лесу на деревьях. Какой же это паучок её там сплёл?
В отличие от туповатых господ–военных и заумных господ–учёных, Рэдрик точно знает, что делать можно, а чего нельзя. Берёт он, кстати, в Зоне только то, что реально сможет вытащить на своём личном, персональном горбу. Как долго, например, он не хотел браться за ведьмин студень. Он–то чётко понимал, что не всё можно переносить из того мира в этот.
И ещё одна подробность: именитыми героями Зоны, также как и общеизвестными разведчиками, становятся только те, кто в своём деле
провалился. Слизняк вот, какой–то, Пудель, Очкарик, Хлюст… Те самые дураки, которые умным людям показали, куда ступать нельзя… Истинно успешные разведчики, также как выдающиеся сталкеры, — мало кому знакомы.
И ещё:
— Все мы в каком–то смысле пещерные люди — ничего страшнее
призрака или вурдалака представить себе не можем. А между тем нарушение принципа причинности — гораздо более страшная вещь чем
целые стада привидений.
***
14 мая 2025 года
"Мокрец Стругацких" - предисловие ко второй главе "Стремянки..." ("Мокрец")
Достаточно безобидная вещь Стругацких, неожиданно подарившая им большие неприятности. "Гадкие лебеди" должны были выйти в 1968 году (!) Но... "от них веяло безнадежностью и отчаянием" (Б.Стругацкий, "Комментарии к пройденному") и... книга не прошла. Это странно, я никакой безнадеги не чувствую, достаточно позитивная книжка.
«Карт-бланш и штабеля маринованных миног в перспективе..."
Мне книга очень нравится. В том числе и потому, что главный герой (Банев) - пишущий человек... Но главное, это конечно абсолютно гениальное описание второго архетипа...
МОКРЕЦ СТРУГАЦКИХ
«Гадкие лебеди» в своё время попали в списки запрещённой литературы. Вышло это случайно, ничего такого запретного в книге не было. Но аромат запретности, сокровенности, какой–то отдельности остался. И это правильно: «Лебеди» во многом противоестественная для Стругацких книга.
Тайна «Лебедей» связана с обозначением главного героя. Подавляющее большинство читателей решило, что главный герой — это детишки–акселераты, то ли индиго, то ли некая версия юных новосибирских физматиков из Академгородка. Те, кто получше знал авторов, сразу указали на Виктора Банева, пьяницу и бабника, бывшего вояку, а ныне куплетиста и беллетриста, автопортретную версию Аркадия Стругацкого. И мало кто схватился обсуждать мокрецов, хотя сами авторы и не думали скрывать или маскировать свой собственный жгучий интерес именно к мокрецам. Что им, многоопытным фантастам, детишки малые, толстопятые, пусть даже обчитавшиеся философско–социологического мутняка… Что им Банев, которого они знают как облупленного, «порося, он, варенное», знают сколько он выпьет джина, сколько съест маринованных миног, о чём будет разговаривать с господином президентом, и как обойдётся с господином полицмейстером. А вот, что будут делать в каждую следующую минуту мокрецы, — для самих авторов огромная загадка. Ибо мокрец безусловно классическая Внешняя сила и на этот раз очень активная и заинтересованная…
Лидер мокрецов, их рупор — это Павел Зурзмансор; скользкий тип, благо что мокрец. Каждое его появление по ходу повести — это торжество, загадка и великая интрига. Читателю всё время приходится думать: Павел или не Павел, Зурзмансор или нет? А ещё это библейское имечко… Павел, он же, как известно, Савл, по–латыни — «маленький», «ничтожный»… И был когда–то наш ничтожный Павел социологом Зурзмансором, то есть Савлом, человеком бессмысленным и похожим то ли на Шпенглера, то ли на Фромма, а ныне, вот, стал мокрецом, силу обрёл.
Жёлтые круги вокруг глаз… бородавки, как от жабы, тощий и лёгкий… Огромный лоб… А ещё подыхают они, если их дождиком не полить, ну прямо как редиска на грядке.
И в то же время этот «маленький», так тихо–тихо, легко и без нажима рулит всем происходящим на земле. Доблестный Банев, что ни сделает, ну всё на пользу Зурзмансору. Да что там Банев, чудо–дети и те, при его появлении, жалкого мокреца, встают во фрунт… И буквально съедают его глазами, тянутся к нему всем своим тельцем…
Изумляющий, между прочим, переворот! Авторы, которые так долго («Отель», «Пикник», «Миллиард», «Жук», «Волны»), вынашивали идею громогласной, но пассивной внешней силы, вдруг рисуют нам внешнюю силу тихонькую, но действенную, активную, неуязвимую и практически всесильную… А главное, гениальную в педагогическом смысле. Такая перемена не может не шокировать, и, стало быть, не зря книга попала в запретные списки, была в этой книге, для этих авторов, большая противоестественность…
— О будущем не говорят, будущее делают!
Это слова уже не горлопанов, а истинных педагогов. Фантастическая получилась рокировочка: прогрессоры пиарились, но ничего не делали, весь пар у них уходил в свисток. А тут без всякого пиара идёт гигантское вмешательство в нашу земную жизнь, во все её порядки. Внешней силе больше не нужны вертячки, комариная плешь и прочая зуда, их заменили безобидные детские игрушки: «злой волчок», «погодник», «деревянная рука»… А стало быть от демонстраций Внешняя сила перешла к перевоспитанию человека. Ну и конечно, дождь, дождь и ещё раз дождь, и чуть–чуть тумана… Лёгкий воздушный шлепок в момент родительского бунта… И лишь в самом конце, как бы нехотя, в облаках вырезается скромный квадратик… Ну, это уже для совсем тупых и непонятливых. Но это в самом конце, а так:
— Были они поначалу тихими, сгорбленными, вечно крались сторонкой… сильно сутулясь и косолапя, похожие со спины на огромных тощих обезьян…
…И эта чёрная повязка, закрывающая нижнюю половину лица, как символ, подчёркивающий мокрецовскую беззубость.
Вот так, от предсказания прогресса Стругацкие перешли к его реализации. Вместо яркой, но холодной космической силы, нам предложена сила тёплая, мокрая, а если и равнодушная, то уже не космически, а природно… И если равнодушие беспрерывно идущего дождя нас пугает меньше, чем равнодушие звёзд и межзвёздного пространства, то прогресс, безусловно, наступил!
— Дети думают туман! Не про туман и не о тумане… А, именно, туман! И счастья они хотят не за счёт себе подобных, а за счёт травы, за счёт облаков, за счёт текучей воды…
И ещё: от детей пахнет травой, ключевой водой, лилиями, солнцем и стрекозами над озером…
А потом, в самый кульминационный момент в мире растают и испарятся крыши… Стают уличные фонари, растворятся рекламные тумбы и ратуша сольётся с синевой неба. Всё исчезнет, даже башенные часы… Всё спиртное превратится в обыкновенную воду… Рукописи Банева, кстати, тоже пропадут, как и все прочие книги, которые тоннами мокрецы тащили в свой лепрозорий… А ведь так старались убедить нас, что жить не могут без книг…