Нью-Йорк — «Когда я приезжаю в новый город, — говорит Willy DeVille, — мне нравится сразу опуститься на самое дно. Я не тусуюсь ни с какой Джеки О; мне не нужно признание».
Вся карьера Willy DeVille — памятник целостности личности. В середине семидесятых он был ключевой фигурой панк-сцены в своём родном Манхэттене. Но никогда не выглядел и не звучал соответственно. В аккуратно скроенных чёрных костюмах, остроносых ботинках-«тараканоубийцах», белых рубашках с рюшами, иссиня-чёрном помпадуре и усах-ниточке он был насквозь франт из верхнего города на свидании в дешёвом квартале. И жужжащий звук панка тоже никогда не был его стихией. Речь о человеке, который вырос, слыша ритм-энд-блюзовые хуки снова и снова у себя в голове; о человеке, который не мог жить без духовой секции. Голубоглазая соул-жилка, отчётливая на его первых двух альбомах, Mink DeVille и Return to Magenta («Возвращение в Мадженту»), ещё дальше отделяла его от панков.
Затем, в 1979 году — с делами в полном беспорядке и клубящимися вокруг него слухами о наркозависимости — он укрылся в Париже и записал Le Chat Bleu («Голубой кот»), грандиозное видение нью-йоркской уличной жизни и городской подростковой романтики — столь же жёсткое и трезвое, сколь и чуткое (немалая заслуга принадлежит соавтору DeVille на том альбоме, Doc Pomus, чья работа с The Drifters, среди прочих, давала ему право считаться экспертом в уличных делах).
Теперь DeVille в чартах с новым альбомом Coup de Grace («Удар милосердия»). Но его по-прежнему жестоко не понимают — и в музыкальной индустрии, и за её пределами, — несмотря на нового менеджера, готовность общаться с прессой и здоровый румянец человека, приведшего себя в порядок.
«Я ненавижу все свои биографии до сих пор, — говорит он, расслабившись в офисе своего менеджера в центре города. — Они такие грубые. Всё тот же Willy DeVille — уличный придурок с большой пастью, а это совсем не так».
А что насчёт наркотиков? «Всё было раздуто, — утверждает он. — У меня никогда не было настоящей серьёзной проблемы с наркотиками, как они говорили. Понимаешь, кокаиниться весь день и разрушать мозг — это пожалуйста, но героин — о Боже, только не это! Один парень приехал к нам в Париж, нанюхался целую кучу кокаина, вернулся в Штаты и рассказал всем, какие мы с женой наркоманы».
Le Chat Bleu («Голубой кот») стал ответом DeVille тем, кто его списал. Однако Capitol Records отказались выпускать альбом в Америке. «Они просто не могли понять, что я имел в виду, когда говорил им, что это Шопен с кастаньетами», — говорит DeVille.
Тем не менее Le Chat Bleu («Голубой кот») получил такие восторженные рецензии и так хорошо продавался как импортное издание, что Capitol в конце концов сдались. Альбом вышел здесь практически в тот самый момент, когда DeVille подписал новый контракт на запись с Atlantic Records, почти не получил промоушена и тихо и быстро умер. Coup de Grace («Удар милосердия»), спродюсированный DeVille и ветераном Jack Nitzsche (который также делал Return to Magenta («Возвращение в Мадженту»)), резюмирует и разрешает темы Le Chat Bleu («Голубой кот») в интригующей смеси соул-попа и бритвенно-острого рока. Его влияния простираются от далёких The Drifters до современника Bruce Springsteen.
Как свидетельствует всё его творчество, DeVille охотно признаёт свой долг перед гигантами ритм-энд-блюза. И всё же он отрицает, что просто играет в ностальгию. «Я был пьян однажды ночью на дне рождения Doc Pomus и сказал Doc'у: "Ладно, давай посмотрим, кто лучше изобразит Ben E. King". Doc рассмеялся. Он понимал, что дело не в том, чтобы украсть чужой голос, — это как пойти в музей, увидеть Picasso, а потом вернуться домой к собственной картине. Ты не пишешь, как Picasso, но после того, как увидел его работы, ты, может быть, уже никогда не будешь писать совсем так же, как прежде».
Человек закрытый, DeVille делится сокровенным главным образом со своей неизменной женой Toots. Она — та опора, на которую Willy DeVille опирается, особенно в эти дни, когда он, кажется, так близок к национальному признанию. Мало кто на самом деле по-настоящему касается этого человека улицы. Его отношение к тем, кому это удаётся, — невмешательство, держи дистанцию.
«Когда я стал приносить деньги, я перестал быть нежелательным элементом, — замечает он. — Это не реальность, но мне повезло, что рядом со мной есть, может, пять человек, которые более-менее настоящие, и пока это не причиняет боли, я буду играть по их правилам».
DeVille извиняется, чтобы открыть на стук в дверь. Toots смотрит, как он уходит. «Я стараюсь его защитить, — говорит она тихо, когда он скрывается из слышимости. — Он на самом деле невинное существо в этом мире».
Mark Mehler / The Record December 1981