Рассказ
Наше сельское кладбище — как книга судеб. Кресты, редкие красные звёзды на обелисках, старые поросшие мхом надгробные камни из песчаника, покосившиеся от времени. Но есть одна могила, которая всегда выбивалась из ряда. Ни креста, ни звезды. В головах — дубовый столб, почерневший от дождей, а на нём жестяная табличка, вся ржавая. Я ещё мальчишкой пытался прочитать стёртые буквы.
«Здесь покоится Оскар Максимович Зильберг».
Фамилия — как заноза для закамской глубинки. Не наши это корни. Соседи наши — Петровы, Аксаковы, Сабаевы, Кузьмины. А тут — Зильберг. Долгое время я думал, что это какой-то ссыльный. Но правда оказалась страшнее и добрее.
Разговорился я как-то с соседом, дедом Кузьмой — последним из старых колхозников, кто помнил ту пору. Сидели на лавочке возле его ворот, он курил папироску. Я кивнул в сторону кладбища:
— Дед, а кто это такой… Зильберг? Немец, что ли?
Дед Кузьма крякнул, отложил папиросу.
— Еврей он был, — поправил дед неторопливо. — Из Германии бежал. Только для нас тогда разница та ещё: говорил по-чужому — значит, чужак. А на деле оказался — золотой мужик. Привезли его к нам за год до войны. Председатель наш, Фрол Никитич, на курсах в Минске того мужичка и приглядел. Толк в сельском хозяйстве знал — небывалый.
— Как он вообще к нам попал?
Дед Кузьма вздохнул.
— Судьба, сынок. Родился Оскар в Германии. Отец — агроном в имении. Сам институты закончил. Как Гитлер к власти пришёл, житья евреям не стало. Он — во Францию. Оттуда — в Польшу. А в Польшу война пришла — он пешком в Белоруссию. Там его наши и подобрали. Шёл по дороге с одним рюкзаком.
— И что в рюкзаке?
— Книги. Толстенные, на немецком, по сельскому хозяйству. И радиоприёмник, переносной. Привёз Фрол Никитич его в село. Мужик уже в годах был, за пятьдесят, седой, жилистый. Поселили в конторке.
По началу сельчане косились. Ещё бы — еврей, говорит ломано, один всё время пропадает. То в лес идет, то на гору.
— А зачем на гору? — спросил я.
— Радио ловить. У нас в низине ни одна волна не брала. А он поднимался на самый верх, вертел ручку настройки, надеялся услышать хоть чей-то голос из Европы. Ну, ловились в основном помехи да треск. Но он всё равно ходил. Любил этот свой ящик.
А ещё он собирал травы, в тёмном чулане сушил. Пучки под потолком — полынь, зверобой, чабрец, душицу. Чтобы зимой от простуды лечиться. Сам говорил: «Аптеки и лекарств нет, а чай с травами — первое дело».
— А что, к врачам не ходил?
— Ходил, куда денешься, когда припрёт. Но больше себе доверял. Он же, кроме земледелия, ветеринарию знал. По зрачку коровы болезнь определял. Посмотрит — и скажет диагноз: у этой чумка, у этой белокровие. Никогда не ошибался.
Но самое интересное — это про еду. Голодное время было, война. Все выживали, как могли. Оскар взял мелкокалиберную винтовку, и пошёл промышлять. Только не дичь какую благородную, тогда вокруг никакой дичи не стало — он ворон отстреливал. Серьёзно. Зато мясо на зиму заготавливал, солил в рассоле, как гусятину.
— Да ну, ворон? — не поверил я.
— А что? Такое же мясо, белок. Он варил бульон, добавлял сушеные травы-приправы свои — похлёбка знатная получалась. Грибы собирал, сушил. Бережливый был, голодного страху натерпелся за эти мытарства. Никогда не брезговал.
— И сельчане как?
— Сначала думали — шпион. Прибежала как-то сторожиха Манька к Никитичу: «Фрол Никитич, он на гору с ящиком ходит, наверное, немцам сигналы бьёт!» Председатель посмеялся: «Какой из него шпион, у него вся семья от фашистов погибла! Оставьте человека в покое».
И правда, скоро Оскар стал своим. Уникальный специалист оказался. Посмотрит на посевной материал — скажет: «Картошка больна, выродился сорт, обновлять надо». Организовал сортоиспытательный участок. «Вот эта пшеница ржавчины боится, а вот эта — засухоустойчивая». Мы спорили, а осенью сорта, которые он выписывал, на пять-десять центнеров больше давали.
И механику знал. Сеялку, молотилку любую починит. Бывало, приходит к механизатору, молча берет гаечный ключ и начинает «колдовать» — и агрегат зарокочет как новенький.
Главное — он вёл себя ровно. Никогда не отказывал в помощи. Переносил все невзгоды вместе с другими колхозниками. Голодал, холодал, но никогда не жаловался.
Однажды в правлении было собрание. Пришла наша учительница немецкого языка, Надежда Власовна. На её мужа в сорок втором похоронка пришла. Оскар сидел в углу, читал газету. Он на неё посмотрел — и отвернулся. А она ему говорит по-немецки: «Guten Abend, Herr Silberg».
Газета вывалилась из рук. Потом он рассказывал, что впервые за пять лет услышал родную речь от женщины. Так и сплелось.
Женился он на нашей учительнице. Она после войны осталась одна с сыном. Оскар её полюбил. Усыновил пацана, тот за ним по пятам как хвостик ходил. Вырастил как своего родного, выучил на киномеханика. А когда получил письмо от брата из Израиля — единственного, кто выжил из всей его большой семьи, — не поехал. Боялся, что не отпустят Надежду с собой и сына не дадут взять. Выбрал их.
— А деньги? — спросил я. — Говорили, у него в Европе счёт был в банке.
— Был, — кивнул дед Кузьма. — Он жене обещал: «После войны заберу, и заживём». Но так и не забрал. Границы закрыли, немцев разделили. Так и повисли его капиталы где-то. Мечта не сбылась.
Зато он сад посадил. На южном склоне, на околице. Весной пятидесятого пришёл к председателю Никитичу и говорит по-русски уже чисто, без акцента: «Фрол Никитич, дайте мне этот пустырь. Я сделаю рай». Дали. Мы всем колхозом сажали. Сто яблонь — разных сортов: Антоновку, китайку, белый налив. Крыжовник, смородину — чёрную, красную и белую, клубнику, вишню, иргу, малину. Оскар ухаживал за деревьями как за детьми.
— Он же атеистом был, — уточнил я. — Ни иудейских обычаев, ничего…
—Обычаев он действительно не соблюдал, синагоги естественно тогда не то, что на территории республики, страны наверно не было, понятия не имел. Просто считал, что высшая ценность — это человеческая жизнь, сама жизнь на земле. Сад — это его молитва.
Умер он скоропостижно, в пятьдесят девятом, сад его уже плодоносил. Каждый год всем детям на новый год яблоки раздавали. Уснул и не проснулся. Легкая смерть, не смерть, а мечта. Сад остался. Осталась память.
Хоронили его всем селом. Крест не ставили — он сам говорил, что не христианин, звезду — не коммунист. Сделали дубовый столб, чтобы не сразу в землю ушёл, а полвека постоял, память хранил». Прибили табличку жестяную, на ней выбили:
«Здесь покоится Оскар Максимович Зильберг».
Дед Кузьма замолчал, прикурил вторую папиросу.
— Сад уже постарел, многие яблони не выдержали сильных морозов 1979 года, — сказал он тихо. — Но оставшиеся старые яблони до сих пор плодоносят. И дубовый столб стоит, только табличка проржавела, а надпись еще читаема.
Я потом сам ходил на кладбище. Нашёл ту могилу. Постоял. Вспомнил рассказ деда. И подумал: как же так — человек потерял всё: родину, первую семью, деньги, оказался в чужой стране, с чужой культурой, менталитетом. А посадил сад. Лечил коров. Чинил технику. Научил нас, тёмных, сорта понимать. И лежит теперь не «немец», не «еврей» — просто человек, пригревший чужую землю.
А в рюкзаке его, говорили, ещё одна вещь была. Фотография. Жена и две девочки. На обороте — по-немецки: «Ждите. Я вернусь».
Если понравилось, ставьте лайк и подписывайтесь на Новости Заинска