Продолжение. Начало можно прочитать >>> здесь <<<
Часть вторая. Лепить заново
Алиса добралась до Владимира Савицкого через полгода. О нём ходили легенды: лучший пластический хирург России, работает в уединённой клинике на берегу Байкала, не берёт звёзд и чиновников — только тех, кто действительно нуждается.
Владимир выглядел как человек, который видел слишком много: седина в русых волосах, глубокие морщины вокруг глаз, но руки — невероятно нежные и точные.
— Кто? — спросил он, глядя на лицо Алисы.
— Муж и подруга.
— Я не буду спрашивать, зачем вы идёте назад. Это ваша жизнь. Но я должен предупредить: внешность изменится. Шрамы уйдут, но память останется. Вы готовы?
— Я готова не быть Анной.
Операции шли одна за другой. Владимир работал как скульптор: убирал рубцы, восстанавливал скулы, форму губ, линии бровей. Он не делал её «красивой» в стандартном смысле — он возвращал ей человеческое лицо. А заодно — странное чувство собственной ценности.
По ночам Алиса кричала. Ей снилась вода и лицо Михаила. Тогда Владимир просто сидел рядом, в кресле, пил чай и молчал. Не утешал. Не спрашивал. Просто был.
— Почему вы здесь? — спросила она однажды.
— Потому что меня тоже предавали, — ответил он тихо. — И выжил.
Когда сняли последние бинты, Алиса не узнала себя. Нет, она не стала «другой женщиной» — она стала собой, той Анной, которая могла бы быть без шрамов на душе. Тонкая, живая, с огромными глазами, в которых горел холодный огонь.
— Теперь идите, — сказал Владимир. — И не оглядывайтесь. И запомните: месть — это не про то, чтобы сделать им больно. Это про то, чтобы перестать бояться.
Алиса кивнула.
Через месяц она уехала в Москву. С новым паспортом. С новым лицом. И с одним именем — Алиса Громова.
Никто не узнал бы в ней бывшую наследницу Королёвых. Но она знала всё: где они живут, чем дышат, кого любят, в чём слабы. Михаил уже вёл переговоры о продаже заводов. Игорь готовил слияние. Ксения красила губы в алый цвет и думала, что выиграла.
Алиса улыбнулась в зеркале троллейбуса, едущего по Тверской. И начала собирать пазл.
Часть третья. Вход через чёрный ход
Алиса Громова не стала действовать напрямую. Это было бы глупо. Михаил Соболев и Игорь Топорков контролировали полицию, суды и половину областной администрации. Прямая конфронтация означала бы второй труп — на этот раз окончательный.
Вместо этого Алиса устроилась в компанию «Русский лес» — мелкий логистический подрядчик, который возил лес с заводов Королёвых. Должность была скромной: помощник менеджера по документам. Зарплата — тридцать тысяч. Кабинет — тесная клетушка на окраине Твери.
Никто не смотрел на неё. Никто не задавал вопросов. Идеальное прикрытие.
Первые две недели Алиса просто копировала бумаги и подавала кофе. Но уже на третьей — начала копать. У неё был доступ к накладным, счётам, маршрутам грузовиков. Игорь Топорков, формально управляющий делами, на самом деле уже давно выводил активы на подставные фирмы. Схема была красивой и мерзкой одновременно: лес уходил по заниженным ценам в Казахстан, а разница оседала на счетах в зарубежных банках.
Михаил об этом знал. Более того — он был ключевым звеном: теннисный клуб, который он открыл после «гибели» Анны, служил прачечной. Деньги шли через аренду кортов, фиктивные турниры, «консультационные услуги» для состоятельных клиентов.
Алиса собирала документы ночами, сидя в пустом офисе. Иногда она находила в папках то, что заставляло её сердце биться чаще от злости. Например, копию завещания Бориса Королёва. Настоящую.
Её отец оставил всё Анне. Но Игорь подделал документ — добавил пункт о том, что в случае гибели наследницы бизнес переходит под управление Топоркова и внебрачной дочери Бориса. Внебрачной дочери, о которой Анна никогда не слышала.
Ею оказалась… Ксения Орлова.
Алиса закрыла папку и уткнулась лбом в стол. Слёзы душили её — не от жалости к себе, а от чудовищной, ледяной ясности. Её лучшая подруга была её единокровной сестрой. И она знала это всё время. Знала — и всё равно столкнула её в воду.
— За что? — прошептала Алиса в темноту офиса. — Что я тебе сделала?
Ответа не было. Только гул компьютеров и далёкий лай собак за окном.
На восемнадцатый день её заметили.
Водитель Антон, пьяный в стельку, пришёл в офис за расчётом и застал Алису за ксероксом. Она снимала копии с документов, которых не должна была видеть. Он сначала не понял. Потом посмотрел на её лицо. Прищурился.
— Слышь, — сказал он заплетающимся языком. — А ты у нас новенькая? А где взяла эти бумаги?
Алиса не растерялась. Улыбнулась — той улыбкой, которой научилась у Владимира Савицкого, спокойной и тёплой.
— Игорь Аркадьевич лично велел, — сказала она. — Весь архив переснять, страховая требует.
Водитель кивнул — и отключился, не допив стакан. Но Алиса поняла: время на исходе. Она должна нанести удар до того, как её вычислят.
Через два дня она отправила анонимное письмо в федеральную налоговую. С описью схемы, с копиями счетов, с расшифровкой теннисного клуба. Подписалась: «Тень».
И уехала в Петербург. Ждать.
Часть четвёртая. Слёзы под дождём
В Петербурге Алиса сняла маленькую квартиру на Васильевском. Отсюда она могла наблюдать за новостями и не светиться. Денег хватало ровно на месяц — остатки того, что дал Владимир перед отъездом.
Она перестала есть. Перестала выходить на улицу. Сидела у окна, смотрела на дождь и ждала. Внутри всё кипело, но снаружи она была спокойна, как камень.
На десятый день после отправки письма грянул первый гром.
Налоговая провела выездную проверку на заводах Королёвых. Игоря Топоркова вызвали на допрос. Михаила — тоже. Ксения заметалась: она понимала, что если схема вскроется, она потеряет всё. Особняк, деньги, статус. Того, кем она была последние полгода.
Алиса читала новости и плакала. Не от радости — от усталости. Она так хотела, чтобы её отец увидел это. Чтобы он знал: его дочь не сдалась. Но его не было. Никого не было.
Однажды ночью, когда дождь лил особенно сильно, в дверь постучали.
Алиса замерла. Взяла в руку нож — единственное, что было под рукой. Открыла.
На пороге стоял Владимир Савицкий. Промокший до нитки, без зонта, с одним маленьким чемоданом.
— Как вы… — начала она.
— Марфа дала адрес, — сказал он, стряхивая воду с волос. — Я не мог оставить вас одну. Я видел ваш взгляд, когда вы уезжали. Вы не собирались побеждать. Вы собирались умереть вместе с ними.
Алиса опустила нож. И разрыдалась. Впервые за полгода — навзрыд, как ребёнок, уткнувшись ему в плечо.
— Я не знаю, — говорила она сквозь слёзы. — Я не знаю, зачем жить. Если они меня убьют — я просто перестану бояться. Если их посадят — я останусь одна. У меня никого нет.
— Есть, — сказал Владимир тихо. — Я.
Она подняла заплаканное лицо.
— Вы меня не знаете. Я даже не та, кем кажусь.
— А я и не смотрю на то, кем вы кажетесь. Я вижу того, кто вытащил меня из пекла, когда я сам хотел умереть. Вы — Алиса. И этого достаточно.
В эту ночь они не спали. Сидели на полу, пили дешёвый чай из треснувшей кружки, и Владимир рассказывал о своей жизни. О том, как его жена бросила с двумя детьми, как дети выросли и не звонят, как он десять лет лечил других, а себя вылечить не мог. Пока не встретил её. Ту, что пришла в клинику с лицом, которое не имело права жить, и всё равно улыбалась.
— Вы были сломаны, — сказал он. — Но вы дрались. А я двадцать лет просто плыл по течению. Вы меня стыдите.
Алиса улыбнулась сквозь слёзы.
— Я никого не стыжу. Я просто хочу, чтобы тот, кто меня предал, заплакал так же, как плачу я. И понял, что это больно.
Он взял её за руку. И они просидели так до утра, глядя на серое небо.
Часть пятая. Охота на ведьм
Игорь Топорков не был дураком. Он быстро понял — кто-то слил информацию налоговикам. И у кого-то был доступ к внутренним документам. Через три дня после обысков на заводах он нашёл водителя Антона.
— Та девчонка, новенькая, — вспомнил Антон, вспотевший от страха. — Она копировала архив. Сказала, вы велели.
Игорь побледнел. Он не отдавал таких распоряжений. Он приказал проверить всех сотрудников «Русского леса» за последние два месяца. Когда ему принесли фото Алисы с камеры видеонаблюдения, он долго всматривался в её лицо. Что-то было знакомое. Что-то неуловимо королёвское. Но понять — не мог.
— Кто она? — спросил он у Ксении, показывая снимок.
Ксения взяла телефон. И её рука дрогнула.
— Я не знаю, — сказала она слишком быстро. — Но она похожа… похожа на Анну.
— Анна мертва. Ты сама видела.
— Я видела, как она уходит под воду. Но тела не нашли.
Игорь откинулся в кресле.
— Тогда мы найдём её. И на этот раз — закончим.
Объявили розыск. Игорь подключил свои связи в полиции — не официально, а по-тихому. Алису искали по всей России. Её фоторобот разослали вокзалам, аэропортам, крупным торговым центрам.
В Петербурге её заметили через четыре дня. У метро «Приморская». Два человека в штатском взяли её под руки, когда она выходила из магазина с пакетом гречки и хлеба.
— Алиса Громова? — спросил один, улыбаясь, как удав. — Вас просят проехать для беседы.
Она не сопротивлялась. Но когда её заводили в чёрную «Газель», успела нащупать в кармане телефон и нажать кнопку быстрого вызова. Владимир был на том конце провода.
— Они меня забрали, — сказала она одними губами. — Спасите.
Трубку отключили.
Её везли три часа. С завязанными глазами. Когда сняли повязку, она оказалась в подвале старого дома в пригороде. Сыро, пахло плесенью и мазутом. Напротив сидели Игорь и Ксения.
— Здравствуй, — сказал Игорь, подходя ближе. — Ты кто?
— Я Алиса Громова.
— Врёшь. Я вижу твои глаза. Глаза Королёвых. Карие, с жёлтым ободком. У таких глаз не бывает двойников.
Ксения молчала. Она смотрела на Алису, и её лицо медленно менялось — от высокомерия к страху.
— Анна? — выдохнула она.
Алиса не ответила. Только улыбнулась. Спокойно, как учил Владимир.
— Ты жива? — Ксения вскочила. — Ты не могла выжить! Я видела!
— Ты видела, как я тону, — сказала Алиса наконец. — Но не видела, как я выплыла. Потому что тебе было всё равно. Ты хотела мою долю. Ты — моя сестра. И ты меня убила.
Ксения замерла. Потом закричала — дико, истерично, срывая голос:
— Ты не имеешь права! Твой отец любил только тебя! А я была ничем! Я пришла к нему, когда мне было четырнадцать, а он дал денег и сказал — уйди! Я — его дочь, Анна! Я имела право на ту жизнь, которую ты прожила за меня!
Она плакала. По-настоящему. Впервые Алиса видела, как Ксения плачет не наигранно, а навзрыд, размазывая тушь по щекам.
— Я не выбирала, — тихо сказала Алиса. — И ты не выбирала. Но ты выбрала бросить меня в воду. Этого я не прощу.
Игорь перебил:
— Хватит сантиментов. Анна, ты жива? Это прекрасно. Но живой ты нам не нужна. Ты поняла?
Он вытащил шприц. Алиса не знала, что там — воздух, яд или просто снотворное навсегда. Но в тот момент дверь подвала вылетела с петель.
Ворвался Владимир. А за ним — трое полицейских в форме. Настоящих. Тех, кого не купил Игорь, потому что Владимир нажал на красную кнопку ещё в машине — связался со своим старым другом из Следственного комитета.
— Всем стоять! — крикнул старший. — Топорков, Орлова — вы задержаны по подозрению в покушении на убийство.
Игорь побледнел. Ксения упала на колени, всё ещё плача.
Алиса встала. Пошатнулась — ноги затекли. Владимир подхватил её.
— Ты как? — спросил он, вглядываясь в её лицо.
— Жива, — сказала Алиса. — Опять.
И заплакала. Но на этот раз — от облегчения.
Часть шестая. Домой
Следствие длилось восемь месяцев. Игорь Топорков получил двенадцать лет строгого режима. Ксения — семь, с учётом того, что она призналась в соучастии и дала показания на Михаила. Михаила Соболева, бывшего мужа Анны, приговорили к девяти годам — за покушение на убийство и финансовые махинации.
Анна — уже снова Анна, потому что скрываться больше не было нужды — вернулась в «Боровое».
Особняк стоял пустым. Ксения вывезла почти всю мебель, картины, даже столовое серебро. В спальне отца остался только портрет Бориса на стене — тот самый, который Анна в детстве считала строгим, а теперь видела в его глазах страх и одиночество.
— Ты тоже был один, — сказала она портрету. — И не знал, как говорить с теми, кого любишь.
Она прошла в свою старую комнату. На подоконнике всё ещё стояла чашка с остатками чая — той ночи, когда она уехала в свадебное путешествие. Анна села на кровать, сжалась в комок и дала себе волю плакать наконец — долго, громко, не скрываясь. Плакала за отца, за мать, за себя прежнюю, за Ксению, которой тоже досталось мало любви, за все годы, когда она была никому не нужна.
В дверь тихо постучали. Владимир Савицкий стоял на пороге, держа в руках букет ромашек — полевых, не садовых.
— Я не знал, какие ты любишь, — сказал он. — Но эти… они пахнут детством. Моим. Я рвал их на лугу, когда мама была жива.
— Спасибо, — выдохнула Анна. — Почему ты здесь?
— Потому что я обещал не бросать тебя. И потому что… — он запнулся. — Я не знаю, как это сказать. Я старый, усталый, с кучей проблем. Но ты здесь — и дом перестаёт быть пустым.
Она встала. Подошла. Посмотрела ему в глаза. И поняла, что не хочет больше ни мести, ни правды, ни справедливости. Она хочет просто жить. С тем, кто не предаст.
— Останься, — сказала она.
— Навсегда?
— На сколько захочешь.
Он поставил ромашки на подоконник. Обнял её — осторожно, как хрупкую птицу. Анна уткнулась ему в плечо и почувствовала, как внутри отпускает. Та тугая пружина, которая сжималась годами, наконец распрямилась.
Через месяц они открыли небольшую пекарню в районном центре. Владимир помогал с тестом и развозил заказы, а Анна пекла пироги и булочки по рецептам Марфы. Денег хватало ровно на жизнь, но впервые в жизни Анна не считала нули на счетах — она считала улыбки тех, кто заходил за свежим хлебом.
К ней приезжали журналисты, предлагали миллионы за интервью, книгу, сериал. Она отказывалась.
— Я больше не хочу быть наследницей, — говорила она. — Я хочу быть просто Анной.
Ромашки на подоконнике цвели всё лето. А осенью случилось ещё одно чудо — маленькое, тихое. Анна узнала, что беременна.
Когда она сказала Владимиру, он заплакал. Впервые за двадцать лет.
— Ты подарила мне жизнь, — прошептал он, целуя её живот. — Вторую жизнь.
— Нет, — улыбнулась Анна, вытирая его слёзы. — Это жизнь подарила нас друг другу. Мы просто не заметили этого сразу. Слишком боялись.
В день, когда родилась дочь — они назвали её Верой, как бабушку Владимира — Анна взяла телефон, набрала номер колонии. Ей разрешили разговор с Ксенией.
— Алло, — раздался тихий, сломленный голос.
— Ксюша, — сказала Анна. — У меня дочь. Её зовут Вера. Я прощаю тебя.
Тишина. А потом — рыдания на том конце провода.
— За что? — прошептала Ксения.
— Потому что злость убивает. А любовь — нет. Я устала ненавидеть. Хватит.
Она положила трубку. Владимир стоял рядом, держа на руках Веру. Девочка спала, улыбаясь во сне.
За окном падал снег. Первый снег ноября. Чистый, белый, как новая жизнь.
Анна прижалась к Владимиру:
— Мы дома? — спросила она.
— Мы на своём берегу, — ответил он. — Наконец-то.
Она хотела поправить — поместье называлось «Боровое», и дом их был скромной пекарней при нём. Но передумала. Пусть будет так. Тихая гавань, которую она построила заново из пепла и слёз. Свой. Настоящий. Никому не отданный.