Глава 12
Всё началось с того, что в субботу вечером хлынул ливень.
Это был не обычный дождик, под который можно романтично гулять под одним зонтом. Это был настоящий тропический потоп, обрушившийся на город стремительно и без предупреждения. Вода текла по стёклам сплошной стеной, гром гремел так, что дребезжали стёкла в серванте у бабы Зины, а молнии расчерчивали небо на куски.
Даня пришёл к Асе около восьми, вымокший до нитки, с пакетом, в котором жалобно размокали круассаны.
— Я собирался домой, честное слово, — сказал он с порога, отряхиваясь, как пёс. — Но там такое... Я думал, меня смоет по дороге. И круассаны мокрые.
Ася всплеснула руками и немедленно потащила его в ванную. Через десять минут Даня сидел на кухне, завёрнутый в огромное банное полотенце, которое было ему откровенно мало, и пил горячий чай с бергамотом. Его футболка и джинсы сушились на батарее, источая лёгкий пар. Сам он, с взъерошенными мокрыми волосами и в этом нелепом полотенце, был похож на нашкодившего мальчишку.
— Простите, — бормотал он. — Я не планировал. Я вообще хотел только круассаны занести и уйти.
— В такой ливень? — Ася поставила перед ним тарелку с печеньем. — Даже думать не смейте. Останетесь.
— Останусь? — он поднял глаза. — На ночь?
— На ночь, — подтвердила она, чувствуя, как сердце делает кульбит. — У меня есть запасная зубная щётка. И раскладной диван. И... всё.
Она густо покраснела — так, что краска залила даже шею и мочки ушей. Волосы, заплетённые в косу, слегка растрепались, и Ася машинально поправила выбившуюся прядь. Даня смотрел на неё во все глаза, и на его лице медленно расплывалась улыбка — тёплая, не наглая, а какая-то благодарная.
— Тогда я... спасибо. Обещаю не храпеть.
— Вы храпите?
— Не знаю. Никто не жаловался, потому что никто не оставался.
Вечер потёк медленно и уютно. За окнами бушевала гроза, а в квартире горел тёплый свет, и Клеопатра, обычно боявшаяся грозы, забралась к Дане на колени и свернулась там калачиком, как лысая грелка. Даня гладил её замшевую шкурку и рассказывал Асе о своём деде — том самом, который был «тот ещё фрукт».
— Он меня научил всему, — говорил Даня, глядя на спящую кошку. — И трубы чинить, и машины. И не бояться ничего. Когда мне было десять, я застрял на дереве, а он стоял внизу и кричал: «Сам залез — сам слезешь!». Я слез. Правда, потом неделю ходил в синяках, но слез.
— Суровый дед.
— Зато справедливый. Он говорил: «Данька, главное — быть на своём месте. Не важно, кем: сантехником, плотником или хоть королём. Лишь бы на своём». И я вот нашёл. Сначала — работу. А теперь... — он запнулся. — Кажется, и место.
Ася ничего не ответила, только пододвинулась ближе и положила голову ему на плечо. Полотенце давно сползло с одного плеча, обнажив загорелую кожу и край старого шрама — маленького, чуть выше ключицы.
— Откуда это? — спросила Ася, легко касаясь шрама пальцем.
— В детстве с велосипеда упал. Прямо на гравий. Дед сказал: «До свадьбы заживёт».
— Зажило, — констатировала Ася и вдруг поняла, что её палец всё ещё лежит на его коже.
Даня перехватил её руку, поднёс к губам и поцеловал — легко, почти невесомо.
Клеопатра, почувствовав, что внимание человеков переключилось с неё на что-то другое, возмущённо мяукнула и спрыгнула с колен.
Ночью Ася устроила Даню на диване в гостиной. Притащила подушку, второе одеяло — то самое, с вышитыми лавандовыми веточками, — и долго взбивала ему постель, хотя он уверял, что может спать хоть на коврике, как Клеопатра.
— Спокойной ночи, — сказала она, стоя в дверях спальни в своём шёлковом халате персикового цвета.
— Спокойной ночи, командирша, — отозвался он из темноты.
Ася закрыла дверь, легла в кровать и уставилась в потолок. Сердце колотилось так, будто она только что пробежала марафон. Где-то за стеной, в десяти шагах от неё, лежал Даня. В её квартире. На её диване. Под её лавандовым одеялом. Она слушала тишину и не могла уснуть.
Катастрофа случилась под утро.
Ася проснулась от грохота. Она вскочила с кровати и выбежала в гостиную, где застала картину, достойную кисти великого баталиста.
Даня стоял посреди комнаты, весь мокрый, в футболке, которая за ночь так и не высохла до конца. На полу валялась перевёрнутая чашка, и лужа чая растекалась по тому самому ковру, который они так героически отстирывали. Клеопатра сидела на спинке дивана с выражением глубочайшего презрения на лысом лице. А на столе красовался поднос с завтраком: яичница, тосты и вазочка с ромашками.
— Я хотел сделать сюрприз, — сказал Даня убитым голосом. — Завтрак в постель. Но Клеопатра решила, что я покушаюсь на её территорию, и... короче, чай на ковре.
Ася посмотрела на лужу. На перевёрнутую чашку. На яичницу, которая, на удивление, уцелела. На Даню, который стоял с видом побитого щенка.
И расхохоталась.
Это был смех облегчения, смех радости, смех, который рвался из груди и никак не хотел заканчиваться. Даня сначала смотрел на неё испуганно, потом его губы дрогнули, и он тоже засмеялся — сперва неуверенно, а потом в голос. Клеопатра, сочтя их обоих сумасшедшими, гордо удалилась на кухню.
— Простите, — выдавил Даня сквозь смех. — Я опять испортил ковёр. Это уже традиция.
— Вы приготовили мне завтрак, — ответила Ася, вытирая слёзы. — В шесть утра. На моей кухне. И принесли ромашки.
— Они искусственные, — признался он. — Я не успел нарвать настоящие. Но они похожи.
Ася подошла к нему прямо босиком, по луже чая, не заботясь о том, что намокли края халата. Обняла его за шею и поцеловала — крепко, по-настоящему, не в уголок губ и не в лоб.
— Спасибо, — сказала она, отстранившись. — Это лучший завтрак в моей жизни.
— Он же остыл.
— Плевать.
Они ели яичницу прямо на кухне, сидя за маленьким столиком, пока Клеопатра брезгливо обнюхивала пятно на ковре. За окном светило утреннее солнце, отражаясь в лужах, и мир был свежим, умытым грозой.
— Знаете, — сказал Даня, доедая тост, — я, кажется, никогда не был так счастлив. Даже в детстве. Даже с Компотом.
— С собакой, которая воровала сосиски?
— С ней самой. А это уровень.
Ася улыбнулась и отпила чай — из неперевёрнутой чашки, на этот раз.
— Останетесь на завтрак завтра? — спросила она. — Я попробую приготовить. У меня есть блинница.
— Останусь, — сказал Даня. — Если можно.
— Можно. Только предупредите Клеопатру.
Оба рассмеялись, и кошка, услышав своё имя, издала короткое «мяу», которое вполне можно было перевести как «идиоты, но любимые».
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ