Проза Виктора Сумина обращается к предельным состояниям человека. Его тексты напряжённы, философичны и заставляют задуматься о границах жизни, веры и выбора.
Биография автора
Российский писатель, журналист, экономист.
Родился в с. Ташла Тюльганского р-на Оренбургской обл.
Окончил факультет журналистики Ташкентского государственного университета и Ташкентский государственный экономический университет по специальности «международные экономические отношения».
Автор статей, сценариев, рассказов, эссе, стихов, повестей, романов, переводов на иностранные языки. Член Союза журналистов СССР (1982–1991), Интернационального Союза писателей, член-корр. Международной академии наук и искусств.
Номинант премий им. Набокова, Лондонской литературной, Мира, «Неформат», «Лучший писатель года» (2019, 2023).
Награждён медалями Льва Толстого, Петра Первого; дипломами «Бродский. Классики и современники», Альфреда Нобеля за достижения в литературе.
Увлечения: литература, музыка (классическая гитара), художественная фотография, боевые искусства. Обладатель чёрного пояса по айкидо, вице-президент Федерации айкидо Узбекистана.
Просветление души
Его втолкнули в ярко освещённую комнату. Напротив, у стены, завешанной большим ковром, на курпачах в позе лотоса, положив свои волосатые руки на колени, восседал восточного типа человек неопределённого возраста в форме полевого командира. На безымянном пальце одной из них красовался золотой перстень с огромным зелёным камнем. Неопределённый возраст ему придавала пышная растительность, покрывавшая всю нижнюю часть лица, да кепка с козырьком, надвинутая на самые брови.
Он долго и молча смотрел на вошедшего, а потом вдруг произнёс:
– Завтра всех будем казнить. Таково условие нашего ультиматума. – Он хорошо говорил по-русски, но с сильным акцентом. И, детализируя, добавил: – Ты, русский, будешь первым. Говорят, ваш народ силён духом. Хочу убедиться в этом в реальности.
И, не получив желаемого эффекта от сказанного, вдруг спросил:
– Что, страшно умирать?
– Кому не страшно? Разве только слабоумным да тяжело больным, которые не в силах больше терпеть свою боль и страдание, – ответил он.
– В этом ты прав. Жизнь у каждого одна.
– Мне вот только одно непонятно, – продолжил человек в униформе. – Ладно там родственники, близкие,
но как ваше государство, которое тратит так много денег на оружие, войны, всякого рода ерунду не может заплатить несколько сот тысяч долларов за своего гражданина, попавшего в беду? Впрочем, этим грешат все государства, – заключил он.
Затем, сделав небольшую паузу, человек в униформе проконстатировал:
– Ну, если ты никому не нужен, то нам и тем более. В этом-то ты, надеюсь, со мной согласен?
Он молчал.
– А убьём тебя лишь потому, чтобы весь мир знал, что мы, воины Аллаха, настоящие мужчины, которые слов на ветер не бросают. Нет денег – нет человека. В общем, пойдёшь червей кормить. – Для пущего эффекта он артистично развёл руками. Потом с участливой ноткой в голосе вдруг спросил: – Хочешь что-то напоследок сказать?
Время, проведённое в неволе, с его бессонными ночами, бесчисленными побоями и унижениями, которым, казалось, не было конца; длительное голодание, отсутствие элементарных санитарных условий не только до неузнаваемости изменили внешний облик этого человека, но и наложили свой отпечаток на его психическое состояние. Но он всё же собрался с силами и произнёс: «Смерть есть смерть, поэтому первый я или последний, для меня это уже никакого значения не имеет, прошу лишь об одном – не режьте меня как барана. И ещё. Верните мой нательный крест».
Он практически искренен был в своих словах, и относительно метода убийства у него тоже было своё объяснение. Это чувство возникло ещё в юношестве, при прочтении одной повести, в которой речь шла об истреблении бандитского националистического подполья в далёкой и незнакомой послевоенной Прибалтике и где в одном из эпизодов человеку перерезали горло крышкой от консервной банки. Всё это было описано так естественно, так натурально, что на какой-то миг ему стало нехорошо. Это чувство не покидало его довольно долго, а потом и вовсе прижилось, превратилось в своего рода патологию.
По этой причине он не мог видеть, как забивают скот, особенно как режут баранов. А видеть это приходилось очень часто, ибо он жил на Востоке, где почти все события связаны с забоем этого животного. Будь то праздник, свадьба, поминки, замаливание грехов – везде присутствует баран, его кровь. Но течение его мыслей прервали.
– Режем мы вам глотки для того, чтобы показать, что вы – действительно бараны, ибо такие же глупые, как и они, и до сих пор не можете понять, что мы – реальная сила. И не просто сила, а сила, пропитанная высокими идеалами.
Волосатый с каким-то прищуром посмотрел на него, а потом произнёс:
– Но для тебя, русский, сделаем исключение… Мы тебе просто отрубим голову.
– Как, Саид, тебе моя идея? – обратился он к человеку, внешне чем-то напоминающего Шрека, главного героя одного известного мультфильма, но, в отличие от героя этого сериала, он был с оловянным месивом вместо левого глаза. Саид что-то забормотал в ответ, утвердительно кивая.
Волосатый, будто почувствовав поддержку, между тем продолжал:
– Думаю, настала пора менять сценарий казни для СМИ, ибо народ уже порядком привык к однообразию. Скучно, смотреть неинтересно. Да и страх у него пропал. А здесь – взмах меча или сабли, и летит башка на все четыре стороны, катится, хлопая от непонимания, что с ней произошло, своими глазищами.
И человек лишний раз призадумается, встретившись с такими глазами, а они, понимаешь, зеркало души. Короче говоря, посредством глаз душа с душой пообщается, может, что и передадут друг другу.
– Хорошо, русский, твоя последняя просьба принимается. – Он хлопнул ладошкой по колену. – А вот насчёт нательного креста ничего сказать не могу. Пропагандой религии всё это попахивает. И потом, как вы можете верить в Бога, Христа, которого сами же себе и выдумали? Ведь ясно же сказано, что нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его.
Волосатый замолчал, а потом вместе с движением руки, похожим на отряхивание пыли с одежды, приказал:
– Уведите его. И объявите остальным о моём решении.
Ночь перед казнью была страшной. Кто-то плакал, кто-то скулил по-собачьи, уставившись в отверстие на крыше, кто-то мычал или бился головой об стенку. Были и такие, кто неподвижно лежал, становясь похожим на живой труп. Запахло вдруг мочой.
Он сидел и молча смотрел в темноту. С мыслью о предстоящей смерти он уже смирился, мало того, всё это ему было до боли знакомо. Впервые он с ней столкнулся ещё в детстве, когда в школе ему по ошибке вторично ввели какую-то вакцину. Он помнил, как на базаре, куда он пошёл с матерью за продуктами, ему вдруг стало плохо и он упал без сознания.
Очнулся он лежащим на земле. Вокруг были какие-то люди. Кто-то пытался его поднять, кто-то давал что-то попить. Перепуганная мать отвела его на автобусную остановку и попросила подождать до тех пор, пока она сделает покупки.
Едва она ушла, как начали неметь пальцы правой ноги, потом онемела вся нога, затем рука, половина языка; перестал видеть глаз; стала мёртвой ушная раковина.
Здоровой левой рукой он начал хлестать себя по онемевшим ноге и руке; щипать себя за щёку, крутить в разные стороны ухо; пытался посмотреть правым глазом, что-то сказать, но ничего не помогало.
Ему стало не просто страшно, его обуял ужас. Это состояние усугублялось ещё и тем, что никого не было вокруг. Затем всё стало постепенно оживать, приходить в норму.
Когда пришла мать, он уже был в полном порядке. Но после этого он стал бояться прихода этого неведомого ощущения, особенно если был один. Правда, потом всё это прошло и забылось.
Сейчас его мучило другое, вернее, одна-единственная фраза: «Зачем?» Зачем он поверил этому чёртовому интернету, благодаря которому оказался в группе таких же, как и он сам, доверчивых людей – представителей разных стран? Зачем поддался искушению и поехал в эту страну? Зачем не послушался жену, просившую не делать этого? И ещё много раз: «Зачем»? «Зачем»? «Зачем»?
Утром за ними пришли не сразу. Вначале была молитва. Потом завтрак, ибо сквозь щели пробивался запах пищи. Затем послышались крики, рёв моторов.
А потом лязгнула дверь, и вошёл человек с оловянным месивом вместо глаза, весь в чёрном, а за ним ещё двое, в руках которых были наполненные чем-то мешки.
Всю группу, состоявшую из восьми человек, вывели на улицу и повели к стоявшему неподалёку грузовику. Ехали от силы минут двадцать, затем машина остановилась на окраине небольшого заброшенного селения.
Это был большой пустырь, покрытый редкой растительностью, которая то здесь, то там, вылезала из глиняной почвы, обильно перемешанной с песком. Неподалёку возвышались несколько деревьев.
Всех заставили раздеться и надеть своеобразные комбинезоны какого-то оранжевого цвета. А потом выстроили в одну линию. Он был первым. Всем связали ноги и руки за спиной, заставили сесть на колени.
Поодаль от них на штативах стояло несколько камер, а рядом с ними – несколько человек европейского типа. Говорили по-английски, громко смеялись. Волосатый в униформе был среди них.
Вскоре показался человек с оловянным месивом вместо глаза, с большим блестящим ножом в правой руке. Но предмета, которым ему собирались отрубить голову, в его руках не было.
Он весь как-то съёжился от ужаса, от этой предстоящей бараньей смерти. Тем более что человек с ножом направлялся к нему.
– Саид, – раздался вдруг голос человека в униформе, –ты что ж, не уважаешь последнюю просьбу раба божьего? И, увидев недоумённый взгляд последнего, произнёс: – Где атрибут казни для русского?
– Забыл, хозяин, – виновато промямлил Саид.
– Пошли кого-нибудь, – распорядился человек в униформе. – Русского оставь напоследок, пусть полюбуется. А сам, чтобы не терять время даром, начинай. Потом всё смонтируем как надо. – Стоявшие рядом с ним люди утвердительно закивали.
И его заставили «любоваться». Он видел, как какой-то чёрный биоробот с единственным фонарём на левой стороне головы грубо хватал жертву за подбородок или бороду, а его нож безжалостно врезался в гортань. Слышался свист, шипение; взмывали фонтаны крови, растекавшиеся по одежде; переливались разноцветьем кровавые пузыри.
Через какой-то момент всё стихло. Все семеро лежали рядком, уткнувшиеся кровавыми лицами в землю. Он один сидел и тупо смотрел перед собой.
Но вдруг с ним что-то произошло. Он больше не видел ни палача, ни людей с треногами, ни трупов. Взгляд его устремился далеко вперёд. И он не только увидел ультрамарин небес, но и почувствовал мягкость, лёгкость и свежесть облаков, ласкание ветра, запах земли, само дыхание весны.
Он издали смог разглядеть все узоры на листьях деревьев, волшебную смесь красок на их стволах. Он увидел, что песчинки не только разные по размеру и форме, но ещё и по цвету, и каждая из них имеет свой неповторимый рисунок.
Появившаяся из ниоткуда вдруг маленькая букашка была не просто безликой движущейся точкой, но тоже имела всё то, что невозможно было обнаружить простым глазом в повседневной жизни; были даже видны небольшие шрамы, полученные ею то ли в баталиях, то ли в каких-то других жизненных передрягах. Одним словом, он видел то, что не видел раньше, словно стал обладателем нового зрительного органа.
Но на фоне этого великолепия красок он увидел и нечто другое. Ветки деревьев издавали лёгкую дрожь, отчего их листья были похожи на колышущиеся при лёгком дуновении ветра зелёные колокольчики, а на коре самих деревьев во многих местах выступил сок, так напоминающий слёзы.
Даже появившаяся на горизонте редкая в этих местах птица вдруг резко прочертила крылом синеву и устремилась прочь от побоища.
Находясь в таком состоянии, он даже не обратил внимания на предмет, который передали палачу. Это был не меч и не сабля, а что-то среднее между ними, с широким и, вероятно, тупым лезвием, с большой блестящей ручкой и гардой, скорее похожий на реквизит из сценических декораций.
Когда человек в чёрном направился к нему, он только склонил голову на грудь, закрыл глаза, ожидая удара. Но лезвие лишь мягко скользнуло по его шее, как бы пристраиваясь, и он почувствовал, как вслед за этим по ней побежала тёплая струйка.
Напряжение от приближающего удара было столь сильным, что он вздрогнул… и открыл глаза. А открыв глаза, оцепенел от увиденного.
Он увидел свою спальню, в окно которой пробивались первые лучики солнца. И лицо жены, склонившееся
над ним.
Какие-то доли секунды он не мог сообразить, что с ним. Всё было похоже на сон, сотворённый волей великого мага.
Но потом другие мысли дали понять, что всё, что он до этого видел, прочувствовал, пережил, было всего лишь сном, а сейчас – это реальность. И самым ярким доказательством этой реальности был крестик на его шее. Но, чтобы удостовериться в этом, он спросил жену:
– Это ты?!
– Нет, ангел небесный, – съязвила жена.
Но, увидев его странный, недоумевающий взгляд, всполошилась:
– Да что с тобой? Ты весь трясся, находясь в какой-то странной позе, лёжа одновременно и на боку, и на животе, но при этом ещё и свернувшись калачиком. Попыталась тебя укрыть, провела рукой по шее, а там пот бежит ручьём. Ты хорошо себя чувствуешь? – спросила жена.
– Больше чем, – машинально произнёс он.
– Тогда почему ты так странно смотришь на меня?
В этом она была права, он смотрел сейчас на неё совершенно другими глазами, и не просто смотрел, а при этом чувствовал запах и температуру её тела, слышал, как бьётся её сердце, ощущал её дыхание. Да и сама спальня была озарена каким-то необыкновенным светом и вся сверкала свежими красками.
Но самое странное, он почувствовал, как его тело, он сам стал наполняться какой-то, доселе неведомой ему энергией. Она разрасталась, даря силу, спокойствие, гармонию и ещё что-то большое, тёплое, нежное. Это нечто было похоже на маленький огонёк, который вдруг вспыхнул в нём самом, и он, сам того не сознавая, произнёс, глядя ей в глаза:
– Знаешь, ты очень красивая.
– Да ладно, нашёл красавицу, – махнула рукой жена, но при этом её круглолицее веснушчатое лицо с пухлыми губами расплылось в широкой улыбке.
– Нет, правда. Ты не просто красивая. Ты – Солнышко. Ты – Богиня.
• Курпача – восточный матрас, наполненный ватой (прим. автора).
Проза Виктора Сумина — это исследование человеческой души в экстремальных условиях. Она заставляет переосмыслить ценность жизни и силу внутреннего света.