А я и не знала, что бабушка может вот так – при всех, с цифрой вслух.
Гости как раз доедали торт. Тима задувал свечи второй раз, потому что в первый одна не погасла, и считалось, что желание не сбудется. Семь свечек. Семь лет. Я стояла у окна с чайником и считала – сколько ещё чая надо вскипятить, у меня привычка такая, профессиональная. Бухгалтер в небольшой строительной фирме, десять лет считаю чужие деньги, в собственном доме считать стесняюсь.
Свекровь поднялась со своего места во главе стола. Воротник её блузки был застёгнут на все пуговицы до самого верха, как обычно, даже летом, в сентябрьскую жару. Галина Петровна держала в руке белый конверт.
– Тимоша, – сказала она громко. – Бабушкин подарок.
Тима протянул ладошки. Тонкая шея, два передних зуба чуть разъехались, между ними щель в полтора миллиметра, я каждый раз отмечаю это про себя. Молочные шатаются, новые лезут не на месте. Нам сказали – само выровняется.
– Тут на железную дорогу хватит, внук. – Свекровь говорила так, чтобы все слышали. – Двадцать тысяч.
За столом стало тихо, как иногда бывает за столом, когда сказали лишнее. Антон, мой муж, посмотрел в свою тарелку. Большим пальцем потёр основание безымянного, где обручальное кольцо. У него такая привычка, когда не знает, что сказать. Я заметила её на четвёртом свидании, теперь вижу каждый день.
– Спасибо, бабушка! – сказал Тима.
И снова стало шумно. Лидия Степановна, соседка свекрови, тут же громко похвалила, какая Галя щедрая. Дядя Антона спросил, какого размера будет железная дорога. Кто-то налил вина. А я смотрела на конверт в маленькой руке и не знала, как мне быть с этой суммой, объявленной вслух.
– Тима, – сказала я тихо, когда он подбежал ко мне. – Положим в копилку. До декабря посчитаем всё вместе, что у тебя есть на электровоз. На самом деле там уже должно быть немало.
– А сейчас открыть нельзя?
– Нельзя. До декабря.
Он кивнул, потому что у нас так было всегда. Подарки в копилку – откладываем на крупное. Тима у меня послушный, считает каждые выходные мелочь, постукивает костяшкой указательного пальца по столу, ровно три раза, прежде чем начать. Откуда у семилетнего такая привычка – не знаю. От меня, наверное.
Копилка у него керамическая, в форме паровозика. Тяжёлая, размером с обувную коробку, с прорезью на крыше, между трубой и кабиной. Тима назвал его Гудок. Стоит на тумбочке у его кровати, всегда на одном месте, никогда не передвигается.
В тот вечер он тут же положил туда конверт. Не открывая. И пошёл спать.
А я не забыла.
***
Прошёл месяц. Из тех месяцев, что проходят как-то сразу, без отметок. Тима пошёл во второй год школы, нет, в первый – он первоклассник, я всё путаю, потому что мне самой хотелось бы, чтобы он был уже взрослее. У меня по работе квартал, отчёт, я приходила домой к восьми и сразу садилась за стол, доедать то, что Антон разогрел сыну.
В середине октября Антон стал какой-то не такой.
Не в том смысле, что грубил или молчал. Наоборот – слишком внимательный, слишком быстро соглашается. Когда я сказала, что надо бы съездить к его маме, он кивнул. Когда я предложила в воскресенье позвать её на обед – тоже кивнул. Но потом сам же забыл позвонить и сказал, что у мамы давление и она не приедет.
– Может, мы к ней?
– Не надо. Она устала.
И большим пальцем – по основанию безымянного.
Я тогда не придала значения. Бывает. Мы ведь все устаём.
Тима пару раз подходил, спрашивал – когда поедем за электровозом? Я говорила – к Новому году, как договаривались. Он кивал и шёл считать в комнату. Постукивание три раза, потом мелодичный звон через прорезь Гудка. У ребёнка свой план, у меня свой, у мужа какой-то третий, и эти планы пока ещё не пересекаются.
***
Восьмого ноября я зашла в аптеку у дома за каплями для глаз. Сухость от компьютера, обычное дело. Очередь была небольшая, человека три. Передо мной стояла Лидия Степановна, та самая соседка свекрови. Высокая женщина с высоким голосом, говорит на полтона выше нормального, особенно когда что-нибудь интересное. Она меня узнала сразу.
– Олечка! Вот не ждала. Как Тимоша? Как Антоша наш?
– Здоровы, спасибо.
– Какие ребята у тебя. – Она вздохнула, как вздыхают, когда сравнивают со своими. – А Галя – ну такая мать, ну такая. Нынешним поучиться.
Я улыбнулась. Свекровь моя никогда не была мне особо близкой, но я научилась улыбаться, когда хвалят родню мужа. У меня правило такое – не спорить с чужими о своих.
– Антоша молодец, – продолжила Лидия. – Что помог Гале с возвратом. Не каждый сын так.
– С каким возвратом?
Я спросила без напряжения. Просто чтобы поддержать разговор.
Лидия осеклась. На мгновение, едва заметно. Потом улыбнулась своей улыбкой – широкой, торопливой, той, которой человек закрывает то, что только что сказал.
– Ну, помог в общем. Хороший сын. Капли что берёшь? Я тоже вот глаза мочу. У Гали, кстати, тоже со зрением совсем – ну да ладно.
И отвернулась к витрине.
А я осталась стоять, держа кошелёк в руке, и не понимала, что только что произошло. Знаете, бывает такое – сказали слово, и оно не оседает тут же. Ходит вокруг тебя несколько часов, прежде чем войти в голову.
Возврат.
Какой возврат.
Дома я ничего не спросила. Не потому что побоялась, а потому что не знала, что именно спрашивать. Я не понимала, о ком и о чём идёт речь. И мне бы хотелось ничего не слышать.
Но я уже услышала.
***
Прошло два дня. Тима в пятницу вечером подошёл и в третий раз спросил – когда поедем за электровозом. На этот раз он стоял очень серьёзно, как стоят люди, которые ждали ответа слишком долго.
– В декабре, я обещала.
– А мы посчитаем сегодня, сколько у меня уже есть?
Я хотела сказать – в выходные. А потом подумала – зачем откладывать. У меня в голове весь день держалось это слово, возврат, оно мешало работать, я три раза перепроверяла одну и ту же ведомость.
– Давай посчитаем.
Мы пошли в его комнату. Гудок стоял на тумбочке, как стоял всегда. Тима снял его двумя руками, осторожно. Гремело внутри хорошо – значит, накопил.
– Мам, а как открывать?
– Сзади откручивается дно. Подожди, я сама.
Я взяла паровозик на колени. Тяжёлый, тёплый от его рук. Открутила пластиковую заглушку на дне. Высыпала всё на ковёр – монеты разного достоинства, две пятисотенные, какие-то мелкие купюры, фантик от шоколадки (зачем – не спросила).
И конверт.
Тот самый. Закрытый, белый, плотный. Надпись синей шариковой ручкой – «Любимому внуку». Большие неровные буквы, как будто рука дрогнула, когда писала.
Тима тут же посмотрел на него с удивлением.
– Ой. Я и забыл.
А я смотрела не отрываясь. И мне почему-то не хотелось его открывать. Знаете, бывает такое чувство – ты ещё ничего не знаешь, но уже знаешь. На самом деле уже давно знаешь.
– Можно я открою? – спросил Тима.
– Дай мне.
Я аккуратно надорвала край. Заглянула.
Внутри было пусто.
Я вытряхнула на ладонь. Ничего. Ни купюр, ни одной бумажки. Только воздух и едва заметный запах конверта – того, как пахнут конверты, когда долго лежат закрытыми. Бумажный, пыльный, сухой.
– Мам, а где деньги?
Я не знала, что ответить.
Тима смотрел на меня снизу вверх. Семь лет, передние зубы со щелью, серьёзное лицо. Он не плакал. Он просто ждал.
– Наверное, бабушка положила в другое место. В какой-нибудь карман, маленький, незаметный. Я завтра у неё спрошу.
– А если она забыла положить?
– Тогда она вспомнит, и мы посчитаем заново.
Он кивнул. Мне показалось, он понял больше, чем я хотела бы. Дети вообще понимают то, чего мы от них не ждём.
Я собрала всё обратно в копилку, кроме конверта. Конверт я положила в карман своего халата. Сидела ещё какое-то время на ковре, держала Гудка на коленях. Тяжёлый, керамический, с прорезью на крыше. И ничего во мне внутри – на самом деле это было хуже, чем слёзы.
А потом во мне всё-таки началось.
***
Антон вернулся в одиннадцатом часу. Я уже уложила Тиму, налила себе чаю и сидела на кухне. Свет не включала – горела только маленькая лампа над плитой.
– Чего ты в темноте?
– Думаю.
Он снял куртку, повесил. Подошёл, сел напротив. Большим пальцем тронул основание безымянного. Сильно надавил, кольцо чуть съехало.
– Случилось что?
Я вынула конверт из кармана халата. Положила на стол между нами. Белый, с синей надписью «Любимому внуку». Пустой.
Антон смотрел на конверт. Долго. И за это время я успела понять, что я была права во всём, о чём думала эти два дня.
– Ты её открыл.
Это был не вопрос.
– Нет, – сказала я. – Тима хотел посчитать на электровоз. Я открутила дно.
Он молчал. Потом всё-таки провёл рукой по лицу, сверху вниз.
– Я отдал ей. Из зарплаты. Месяц назад. Просила вернуть, сказала – никому.
– Сколько?
– Двадцать. Те самые.
Я отпила чай. Он успел остыть. Смешно, как иногда замечаешь такие вещи в самые неподходящие моменты – чай остыл.
– Зачем?
– Не знаю, Оль. Не знаю. Сказала – очень надо, временно. Сказала – никому, особенно тебе.
– Особенно мне.
– Да.
Он сидел напротив, такой же, как всегда, – правое плечо чуть ниже левого, наклон от сумки с ноутбуком, которую он таскает уже лет десять. Мой муж. Я знала про него всё, даже цвет шнурков на его рабочих ботинках. Кроме этого.
– А зачем она при всех его дарила, если хотела забрать?
Он молчал.
– Антон. Зачем? Если бы тихо подарила – и тихо забрала, ничего бы не было. Но при всех. С цифрой.
– Я не знаю.
– А я думаю, ты знаешь. Только не хочешь говорить.
Большим пальцем – по основанию безымянного. Сильно.
– Может, она хотела показать, что у неё есть. Что она ещё может.
– Перед кем?
– Перед всеми. Перед собой. Не знаю, Оль.
Я смотрела на него, и мне почему-то не было обидно на него лично. Я знала Антона семь лет в браке, ещё два до этого. Он не из тех, кто врёт ради выгоды. Он из тех, кто молчит, когда ему сказали молчать. Это его слабость, я с ней живу давно. Просто раньше эта слабость касалась мелочей – он не сказал свекрови, что мы не приедем на майские, потому что та обиделась бы. Не сказал, что Тима уже не ест манную кашу. Мелкие умолчания, которые я разгребала с улыбкой.
Это было крупнее.
– Ты сам у неё спрашивал – зачем?
– Спрашивал. Она сказала – дела. Что я лезу не в своё.
– Деньги нашего сына – не твоё дело?
– Оль.
– Не моё.
Я налила себе ещё, заварки оставалось на донышке. Антон смотрел в стол. И тут он сказал то, чего я от него никогда не слышала.
– Ты не понимаешь. Когда мне было десять, она работала в трёх местах. В библиотеке, ночью на почте сортировала, и ещё кого-то учила читать на дому. Я просыпался, её не было. Засыпал – её не было. И я тогда привык, что если она о чём-то просит – значит, очень надо. Иначе бы не просила.
– А отец твой?
– Отца не было. Ты знаешь. Он умер, когда мне три было.
– Я знаю. Ты мне не рассказывал, что было после.
– А что рассказывать. Было – и было. Просто я с детства знаю: когда мать просит – значит, дно. Она не из тех, кто просит.
Я смотрела на него. Семь лет в браке, а он только сегодня ночью рассказал мне, как мать его поднимала. И понятно стало, почему он не мог отказать ей в двадцати тысячах. Потому что она в первый раз за его взрослую жизнь о чём-то попросила, и он испугался не за деньги. Он испугался за неё.
Я встала, чтобы вылить остывший чай. Вода зашумела. Я стояла спиной и говорила в сторону окна.
– Я завтра к ней съезжу. Сама. Без тебя.
– Может, я с тобой?
– Нет. Я хочу понять, не ты, а я. И не сколько и куда. А зачем.
Он не возразил. Я слышала за спиной, как он провёл ладонью по лицу. У нас теперь были свои дела с его матерью, у меня и у неё. Без него.
***
Тринадцатого ноября я поехала к свекрови. День был серый, мелкий дождь, из тех, что не мочит, а пыль создаёт. В маршрутке пахло мокрыми куртками. Я смотрела в окно, на знакомый маршрут – две остановки от метро, поворот у магазина «Пятёрочка», потом её хрущёвка. За семь лет я ездила сюда, наверное, раз сто. И в первый раз ехала не в гости, а с делом.
На втором этаже хрущёвки в её доме всегда пахнет щами – не у неё, у соседей. У Галины Петровны пахнет валокордином и пылью книг. Она тридцать лет проработала в библиотеке, потом дома осели какие-то тома, которые она не выдала вовремя, никому уже не нужны. Она их не отдавала, потому что библиотеку расформировали, а книги выкидывать жалко.
Открыла она быстро, как будто ждала.
Воротник её блузки был, как всегда, застёгнут до самого верха. Только блузка была другая – тёмно-синяя, в мелкий рисунок, домашняя. На ногах – тапки с вытянутой пяткой.
– Оля, проходи. Чай?
– Если можно.
Я разулась. Прошла на кухню. Маленькая кухня в шесть метров, стол у окна, две табуретки. Над столом – полочка с чашками и счёт за коммуналку, придавленный солонкой.
Галина Петровна включила чайник. Спиной ко мне. Не оборачиваясь, спросила:
– Антон тебе всё рассказал?
– Не всё. Сказал – отдал. Не сказал – зачем.
Она кивнула. Я видела только её спину, прямую, как доска.
– Он и сам не знает зачем.
– А ты?
Она наконец повернулась. Сняла очки, протёрла их подолом блузки – привычным жестом, как делают люди, носящие очки давно. На левой линзе была трещина. Тонкая, идущая от верхнего края к центру. Я её и раньше видела, но как-то не замечала. А тут увидела близко.
– Сядь, Оля. Я тебе расскажу.
Я села. Она поставила передо мной чашку – ту самую, с отбитой ручкой, которую она сама всегда брала, а гостям давала целые. Видимо, целые она уже не отличала от битых.
– Год назад ходила я в поликлинику, – сказала она. – С глазами стало совсем. Текст не вижу, особенно мелкий. Лекарства на упаковке прочитать не могу. Сказали – катаракта. Оба глаза.
– Почему ты молчала?
– Потому что молчала. Не люблю об этом говорить. Сказали – операция нужна. По государственной очереди – два года. Я в свои шестьдесят семь два года не дотяну, ослепну даже раньше того.
– А платно?
– Платно сто двадцать. Шестьдесят за один глаз. С анализами и наркозом.
Она достала из кармана сложенный вчетверо лист. Развернула, положила передо мной. Направление. Печать поликлиники, фамилия врача, диагноз. Я не врач, я бухгалтер, но я умею читать документы. Документ был настоящий.
– Дату назначили на тринадцатое декабря. Левый сначала. Правый – через две недели после.
– Ты копила полтора года?
– Копила. Пенсия – ты знаешь сколько. С пенсии я откладывала, экономила на всём. – Она усмехнулась. – На очках вот сэкономила, видишь? Ношу со сколом. В Новом году куплю новые, после операции.
– Ты могла попросить нас.
– Не могла.
– Почему же?
– Потому что не могла, Оля. Я ведь никогда не просила.
Она смотрела на меня поверх трещины на линзе. Прямо. Без слёз, без жалости к себе, без той женской манеры просить, делая вид, что не просишь.
– Я тридцать лет вдовой. – Голос её был ровный. – Сама вырастила Антона. Сама. Никогда никого не просила, никому не должна. Это моя гордость, Оля. Я знаю, что гордость – грех, мне священник говорил. Но это ведь всё, что у меня осталось.
– Но почему тогда конверт? Почему так?
И вот тут она впервые отвернулась.
– Я хотела ему подарить. Серьёзно подарить, по-настоящему. Чтобы Тимоша у нас был как у людей, с подарком от бабушки. – Она помолчала. – А когда дату назначили, я поняла – не хватит. Не хватит, и всё. И решила – попрошу обратно. Думала – тихо, через сына. Думала – Антон поймёт и не скажет.
– Ты понимала, что я узнаю?
– Понимала.
– И всё равно?
– И всё равно. Потому что я думала – узнаешь, осудишь, и я с этим буду жить. А деньги мне нужнее, чем твоё хорошее обо мне мнение.
Она это сказала так просто, что я не нашлась, что ответить. Я думала, она будет оправдываться, выкручиваться, врать. А она положила всё на стол, как кладут на стол счёт, который сам приходил по почте.
Я смотрела на её руки. Сухие, в коричневых пятнах от возраста, с короткими ногтями. Руки женщины, которая всю жизнь делала всё сама. Руки, которые я знала семь лет, но никогда не разглядывала так близко.
– Галина Петровна. – Я сама удивилась, что назвала её полным именем, как раньше, до свадьбы. – Почему ты мне самой никогда не говорила про глаза?
– А ты бы что? Пожалела бы. Я не люблю, когда меня жалеют.
– Я бы помогла.
– Я знаю. Поэтому и не говорила.
Я отпила чай. Он был крепкий и горячий, как любит свекровь. У меня дома я завариваю слабее, потому что Антону нельзя крепкий, у него от него давление. А она пьёт, как пила, наверное, в восьмидесятых, в библиотеке между сменами – чтобы не упасть от усталости.
– Галина Петровна, можно я спрошу кое-что?
– Спрашивай.
– Когда ты конверт давала – ты уже знала, что заберёшь?
Она молчала долго. Я думала – не ответит. А она ответила, и опять прямо.
– Знала.
– Тогда зачем?
– Хотела хотя бы один раз быть бабушкой как все. Чтобы внук получил подарок. Чтобы родня видела – Галя ещё что-то может. – Она сложила губы тонкой линией. – Глупо, конечно. Я всю жизнь говорила Антону – не показывай, не надо никому показывать. А сама вот в шестьдесят семь решила показать.
Я молчала. У меня внутри что-то расходилось, как сходит лёд по реке весной – медленно, кусками.
– Не суди меня, Оля.
– Не сужу.
– Судишь. По глазам вижу. Ну и правильно. Я бы даже на твоём месте осудила скорее.
Она встала, подошла к плите, поставила чайник снова. Стояла спиной, прямой, в той же позе, что час назад. Только воротник её блузки – я заметила – был уже не до самого верха. На одну пуговицу расстёгнут.
***
Я ехала домой в маршрутке. За окном моросило. Мысли мои не были похожи на мысли – скорее, на цифры, которые я раскладывала по столбикам, как на работе. На самом деле это и была работа, только другая. Сколько у нас на счету. Сколько до зарплаты. Сколько откладывали на летний ремонт. Сколько Антон зарабатывает с премиями.
Сто двадцать.
У нас есть. Не сразу всё, но есть. Можно с ремонта, немного с депозита. Тима – ничего не лишится, ему обещанная железная дорога будет. Свекровь – операцию.
А с конвертом что делать. Я уже знала что – знала с той минуты, как закрыла копилку.
Знаете, бывает, когда человек обидел тебя, но обидел не ради своей выгоды, а ради своей беды. И ты вроде бы должен злиться, а злиться на самом деле не на что – есть только усталость и какое-то странное тепло. Не любовь, нет. Просто видишь человека. Очень отчётливо видишь.
Я зашла домой. Антон сидел на кухне. По его лицу я поняла, что он ждал меня уже долго.
– Ну?
– Катаракта. Оба глаза. Операция тринадцатого декабря.
Он закрыл глаза. Потом открыл.
– И?
– И мы оплатим.
– Мы?
– Мы. Я и ты. Из общих.
Он молчал. Большим пальцем – по основанию безымянного.
– Оль.
– Что?
– Прости меня.
– За что же?
– За всё. За то, что отдал. За то, что не сказал. За мать.
Я села напротив. За мать ему передо мной извиняться было нечего, он её не выбирал. За остальное – да, было за что. Но мне сейчас было не до этого.
– Антон. Я хочу попросить одну вещь.
– Какую?
– Не говори ей сразу. Я хочу сама. В воскресенье позови её на обед, как мы и собирались. Я сделаю по-своему.
– Как?
– Увидишь.
***
В воскресенье шестнадцатого ноября я готовила с утра. Запекла курицу с лимоном – свекровь любит, я знала. Поставила картошку. Открыла салат. Всё было как обычно, если бы не пустой конверт у меня в кармане халата.
Тима с утра шумел в своей комнате – строил что-то из конструктора, пока что бумажную копию железной дороги. Антон молчал, накрывал на стол. Один прибор на торце – бабушке, потому что во главе стола у нас всегда сидит гость. Я смотрела, как он расставляет тарелки, и мне почему-то было его жалко. Зажат между матерью и женой всю жизнь, тридцать шесть лет, и не знал, как из этого выйти. Сейчас ему предстояло смотреть, как мы с его матерью будем разбираться без него.
В половине второго в дверь позвонили.
Галина Петровна была в той же блузке с воротником-стойкой, что и на дне рождения внука. Тёмно-серой, в мелкую полоску. Волосы аккуратно убраны. В руках – пакет с пирогом. Она всегда приходит с пирогом, у неё это правило с тех пор, как Антон женился.
– Здравствуй, Оленька.
– Заходи, Галина Петровна. Раздевайся. Тима в комнате, сейчас выйдет.
Она вошла. Поцеловала меня в щёку – коротко, по-родственному, как целует всегда. Прошла к столу. Села на торец.
Я внесла курицу. Антон – картошку. Тима выскочил из комнаты, обнял бабушку и сразу побежал мыть руки, потому что я каждый раз про это напоминаю. Свекровь смотрела ему вслед.
Я подала ей тарелку. Поставила перед ней.
А потом – незаметно, между двумя репликами Антона про погоду – подложила под тарелку белый конверт. С надписью «Любимому внуку». Тот самый. Пустой.
Под конверт – сложенный вчетверо лист. Распечатку из банка о платеже клинике. Сто двадцать тысяч. Полная сумма за обе операции. Перевод произведён вчера, пятнадцатого ноября. Я успела за один день, потому что когда у меня есть цифра и решение, я работаю быстро.
Свекровь не сразу заметила. Она ела курицу, отвечала Антону про дождь. Потом, когда тарелка опустела и она пододвинула её, чтобы я положила добавку, – увидела. И тут же замерла.
Конверт. Свой. Свою надпись. Свой синий шариковый почерк.
– Бабушка, – сказал Тима, – а можно ты тоже к нам в железную дорогу будешь машинистом играть?
Семилетний голос. Звонкий. Передние зубы со щелью в полтора миллиметра. Он постучал костяшкой указательного пальца по столу, ровно три раза, как делает, когда чего-то очень хочет.
Галина Петровна не ответила сразу. Она взяла конверт двумя руками – осторожно, как берут что-то хрупкое. Развернула лист. Прочла. Я видела, как двигались её глаза за треснутой линзой – туда-сюда, проверяя сумму, дату, реквизиты.
Потом она положила лист обратно. Накрыла конвертом. И впервые за все семь лет, что я её знаю, расстегнула верхнюю пуговицу воротника.
Тонкая шея. Кожа с возрастными пятнами. Никакого украшения, ни цепочки, ни подвески. Просто шея пожилой женщины, которая всю жизнь застёгивалась до самого верха.
– Простите меня, – сказала она тихо. Не уточняя – за что.
Антон опустил голову. Большим пальцем – по основанию безымянного. Один раз, не нервно. Просто провёл.
А Тима не понял ничего. Он смотрел на бабушку и ждал ответа про железную дорогу.
– Бабушка.
– Что, Тимоша?
– Так ты будешь машинистом?
Галина Петровна посмотрела на внука. На семилетнего мальчика, который не знал ничего про конверт, про возврат, про катаракту. Который знал только, что у бабушки скоро будут новые глаза, а у него – электровоз, и что они оба будут играть.
– Буду, – сказала она. – Куда же я денусь.
И тогда я наконец села. Я весь обед стояла – подавала, наливала, убирала. А тут села.
На столе стояла моя чашка. Чай в ней был ещё горячий. Я отпила. Вкус был обычный, ничем не примечательный. Но я почему-то запомнила его на всю жизнь – тот воскресный чай шестнадцатого ноября, с лимоном, в тонкой чашке. Чай дома, где все наконец сидели за одним столом и никто никому ничего не должен был, кроме того, что должны друг другу родные.
Конверт лежал под её тарелкой. Пустой, с синей надписью «Любимому внуку». Тот самый, что весил два месяца назад двадцать тысяч, а сейчас весил гораздо больше.
А рядом, на тумбочке в Тиминой комнате, стоял Гудок. Тяжёлый, керамический, с прорезью на крыше. Внутри – мелочь, две пятисотенные, фантик от шоколадки и какие-то мелкие купюры. Гудок ждал декабря. До декабря оставался ровно месяц.
И мы все ждали декабря – каждый по-своему.