Насладившись видами Старой Гагры, наш автобус, кряхтя как астматик на подъёме, рванул дальше. Маршрут обещал быть гастрономическим, историческим и православным. Смесь знатная: сначала накормят, потом расскажут, как тут всех резали, а потом простят.
По сухумскому шоссе мы помчали в посёлок Бзыпта, к реке Бзыбь, на экоферму. Запах копчёностей начал щекотать ноздри километров за десять. Это вам не «Гагрипш» с осетриной по цене авиабилета. Здесь пахло настоящим мясом, смертью животных и счастьем.
На входе нас встречала вот такая странная корова. Глаза в кучу. В копытце — кубок вина литра на три. Вымя торчком. Весело. Я сразу понял: эта корова — местный бог.
Забудьте про осетрину в ресторане «Зимний вечер в Гаграх». Здесь цены выше. Но запахи! Коптильни манили. Туристы превращались в зомби-лососей. Сыры, колбаса, копчёное мясо… Нас угостили. Совсем чуть-чуть. Знаете этот момент, когда дают одну оливку на десятерых? Вот тут было примерно так: «Попробуйте, это вкусно. А теперь купите.».
Я спросил про стоимость. Потом посмотрел в окно на корову. Потом понял, что пластиковая карта не шепчет — она орёт матом: «Умри, но не трать!». Я не выдержал. Пошёл покупать. В магазинчике приобрёл лепёшку и бутылку кефира. Сел на лавочку. Жую. Запиваю кисломолочным. Наслаждаюсь видами на горы и на туристов, которые выходят с дегустации вин.
Вот это отдельное зрелище. Люди ползли с таким видом, словно только что отошли от цыганки. В глазах читалось: «Как я мог купить полторашку вина за две тысячи?!?» Я жевал лепёшку и чувствовал себя умнее всех.
Дальше — горная дорога. Ещё один аул-бутик. Теперь с мёдом.
Запах луговых трав, воска и разорения бюджета. Баночка мёда стоила как фляга. Я подумал, что доллар сегодня уже по 600, просто мне забыли сказать. Попробовали. Вкусно. Сладко. Туристы на жаре после мёда запивают его тем самым вином по две тысячи за пластиковую бутылку. Я представил, как эти дары предназначались начальникам в Архангельск. А теперь будет магнитик.
А дальше — обед. Но главным стал не обед, а место. Река Бзыбь бурлит среди скалистых ущелий. И среди этих привычных видов есть место, где сама природа стала художником, а человек — лишь помощником. Кафе-музей народного художника Абхазии Виталия Скрыля.
Этот разительно отличается от обычных залов. Это не ваш унылый зал с мрамором и бронзой. Вместо них — коряги, корни, наросты деревьев, ракушки и простые речные камни. Мастер находит в забытом природой хламе душу и характер. Говорят, сам Виталий часто тут. Нам не посчастливилось. Наверное, он прятался от туристов в кустах, потому что мы были голодны и немного агрессивны.
В стоимость экскурсии еда не входила. Но цены в кафе — божеские. Всё вкусно. Но главное — атмосфера. Вы сидите среди коряг, похожих на древних богов, жуёте харчо и думаете: а не стать ли мне художником?
Теперь едем туда, ради чего всё затевалось. Государственный историко-архитектурный заповедник «Великий Питиунт». Сердце Пицунды. Музей под открытым небом, где на нескольких гектарах уместились эпохи от античности до наших дней.
Коротко по истории, без занудства (но с моими комментариями):
V век до н. э. — Греки. Порт Питиунт. Название от «питиус» — сосновый. Всё логично: сосны есть, греки были.
II век н. э. — Римляне. Крепость, легионы. Казармы, бани, винные погреба. Римляне умели отдыхать.
IV век — Первый христианский храм. Епископ Стратофил поехал на Никейский собор. Мозаика с рыбами, павлинами и даже слоном. Слон в христианской мозаике — для меня в первый раз.
VI век — Юстиниан I строит новый храм. Византия рулит.
VIII–X века — Абхазское царство. Город называют Бичвинта. Звучит как название шампуня.
XIV–XV века — Генуэзцы. Фактория Пецонда. Итальянцы приехали торговать, а остались колонны.
XVII век — Османы. Крепость перестроили. Турки любят основательность.
XIX век — Российская империя. Потом — раскопки 1950-х.
1991 год — Открыли заповедник. Наконец-то.
Что мы видим сегодня?
Крепостные стены X века — длина 550 метров, высота 8 метров, толщина 1,5 метра. Это вам не забор на даче. Выглядит так, будто великаны играли в домино.
Патриарший собор в честь апостола Андрея Первозванного. Возраст собора исчисляется не веками — эпохами. А началось всё в IV веке нашей эры. Представьте: Римская империя, Питиунт. В 325 году местный епископ Стратофил, он, видимо, был тот ещё политик — поехал на Вселенский Никейский собор. То есть, уровень был ого-го.
Потом, в V–VI веке, пол древней базилики украсили мозаикой. Слушайте, это не плитка в санузле у олигарха. Площадь мозаичного ковра — 60 квадратных метров. Двенадцать цветов. А среди изображений — рыба, павлин и… слон. Да-да, слон. Я переспросил у гида: «Слон? В христианской мозаике?» Оказалось, да. Рыба — это Христос, павлин — бессмертие души, а слон… ну, слон — это, видимо, чтобы все поняли: Питиунт был богатым портом и имел связи со всем миром. Кто я такой, чтобы спорить с мастерами VI века? Фрагменты этой мозаики сейчас, увы, в музеях Грузии. В Пицунде остались только копии. Но даже копии впечатляют. А когда узнаёшь, что подлинники — там, за границей, становится немного обидно. Как будто у тебя из квартиры вынесли антикварный сервант, а поставили фанерный. Вроде похоже, но не то.
Нынешний храм — это IX–X век, расцвет Абхазского царства. С середины X столетия — кафедра абхазских католикосов. То есть, главы местной церкви. Три столетия он был духовным и политическим центром. Сюда стекались паломники, решались важные вопросы. Примерно как сейчас администрация президента, только с куполами.
А потом — упадок. Турки, ослабление государства, угроза экспансии. В XVII веке кафедру перенесли в Грузию, в Гелатский монастырь. А собор… забросили. Ветер, дожди, фрески осыпаются. Местные жители забыли, что это за место. Представляете? Стоит себе огромный храм, а вокруг ходят люди и думают: «Ну, руины. Бывает».
XIX век принёс две беды. Первая — реставрация 1845 года. Настолько «профессиональная», что уничтожила половину древнего убранства. Я бы этих реставраторов… Вторая — русско-турецкая война. Ограбление. То, что уцелело после первых «умельцев», добили солдаты. Или не солдаты, а мародёры. Итог: храм стоит, красота былая — в воспоминаниях. Но собор всё равно освятили заново — в честь Успения Пресвятой Богородицы. Не пропадать же добру.
А теперь — самое безумное. 1975 год. Внутри устанавливают орган. Споры были знатные. Верующие: «Это кощунство! Здесь молиться надо!» Светские власти: «А мы тут концертный зал сделаем, и вообще, музыка для всех». Спор решился в пользу музыки. Орган зазвучал. И оказалось, что акустика у храма — божественная. Потому что строители X века, сами того не зная, создали идеальный резонатор. Гулкие своды, каменные стены, купол. Звук стоит такой, что мурашки по коже бегают не просто так — они спотыкаются. Сегодня там играют Баха, Генделя, Моцарта. Туристы специально планируют поездки. Мы попали на репетицию, словами не передать.
Архитектура. Храм выглядит как крепость. Потому что он и есть крепость. Длина — 39 метров, ширина — 25, высота с куполом — 29. Толщина стен — полтора метра. Это вам не хрущёвка. Это монолит. Его строили на века. И века выдержали.
Техника кладки — отдельная песня. Снизу — крупные каменные блоки. Выше — камни начинают чередоваться с кирпичом. Ещё выше — больше кирпича. Барабан и купол — целиком из кирпича. Зачем? Чтобы облегчить верх, но не потерять прочность. Древние строители знали физику лучше, чем я и моя учительница.
Внешний декор — минимализм. Гладкие стены, скупые арки. Никакой тебе золотинки, как у львов у Зимнего театра. Суровая простота. Он и правда словно вырос из скалы. Стоит себе, никого не трогает, ждёт, пока туристы откроют рты.
Интерьер сегодня — аскетичный. Пусто. Величественно. Но исторически было богато. Та самая мозаика, фрески. Фрески, кстати, пострадали больше всего. Многослойные росписи с X по XVI век — сбиты во время той самой «реставрации» XIX века. Плюс сырость. Сохранились лишь фрагменты в западном притворе — нартексе. Удлинённые лики святых, сдержанные тона. Смотришь — и понимаешь, что это не просто картинки. Это разговор с тем, кто смотрит на тебя уже 500 лет. И ему, кажется, есть что сказать. Например: «Ты зачем сюда в шортах залез?»
Самое сокровенное — усыпальница. Две каменные гробницы. Согласно преданию — мощи апостола Андрея Первозванного и апостола Симона Кананита. Да-да, те самые. Я постоял. Помолчал. Просить ничего не стал — подумал, что апостолам и без меня хватает просителей.
Итак, мы вышли из-под сводов собора. В ухе всё ещё блудили органные аккорды, а глаза щипало то ли от пыли веков, то ли от солнца. Гид сказала: «А теперь — в музей». И мы, как послушные бараны, потопали за ней. Потому что если ты уже зашёл на территорию заповедника, надо идти до конца. Как в том анекдоте про альпиниста и табличку «обязательный набор высоты».
Музей ведёт свою историю с 1960 года. Тогда в помещении Пицундского храма устроили музей-выставку. Но потом, после 1972 года, экспозицию перенесли. И правильно сделали. Потому что соседство молитвы и музея — это как йога в торговом центре: можно, но зачем?
Новым домом для древностей стало историческое здание бывшего монастыря постройки 1913 года. Оно стоит рядом с собором. Каменное, основательное, с видом на сосны. Монахи, которые его строили, вряд ли думали, что через сто лет тут будут ходить туристы в шортах и с телефонами на изготовку. Но вот мы здесь.
Что внутри? Фонд музея, как сказано в серьёзных источниках, содержит подлинные памятники монументальной живописи и иконописи IV–X веков. Я переведу с научного на человеческий: там лежат настоящие куски стен с рисунками, которым полторы тысячи лет. И иконы, которые писали, когда наши предки ещё в лаптях по болотам шлёпали.
Музей в Пицунде — это не Эрмитаж. Там нет толп, гардеробщиц в синих халатах и указателей на четырёх языках. Это камерно. По-домашнему. Пыльные витрины, немного сумрачно, пахнет стариной и почему-то ладаном (хотя храм рядом). Ходишь, смотришь, и понимаешь, что все эти две тысячи лет кто-то жил, любил, воевал, торговал, молился. И вот они — осколки их жизни.
Итак, мы побродили по комплексу «Великий Питиунт». Ноги гудели, глаза разбегались от фресок, макетов и двухтысячелетней пыли. Гид, женщина с голосом, который мог бы читать отходную молитву, собирает нас у какого-то дерева.
Обычный такое, хвойное. Зелёное. С веточками и красными ягодами на кончиках. Ну, как у нас на даче, только дачи у меня нет. — Это тис ягодный, — говорит гид с улыбкой прабабки, которая знает что-то такое, чего не знаете вы. — Ему много веков. Попробуйте ягодки. Они сладкие.
— Только косточку не глотайте, — добавляет гид небрежно, как будто речь идёт о винограде. — Можно отравиться.
Ну, «можно отравиться» — это звучало не страшно. Это как «осторожно, кофе горячий». Или «не стой под кондиционером — простудишься». Мы с Олей съели по одной ягодке. Вкусно. Реально вкусно. Природный мармелад. Сладкая, нежная мякоть. Я выплюнул косточку. Оля выплюнула косточку. Пошли дальше смотреть на сосны и радоваться жизни.
Решил почитать в интернете, приживется ли такая хвоя у меня в ЦФО. Друзья мои, это не просто дерево. Это дьявол во плоти, замаскированный под зелёного друга. Цитирую официальные источники: «Уникальное растение, которое называют деревом жизни и деревом смерти одновременно». Ядовито всё. Всё растение. Кора — яд. Древесина — яд. Хвоя — яд. Побеги — яд. Семена — смертельный яд. Содержит сильнодействующий алкалоид и другие токсины, которые поражают сердечно-сосудистую и нервную системы. Токсичность может привести к тяжелому отравлению и смерти через несколько часов.
Через несколько часов. А мы-то как раз через несколько часов должны были ужинать. И, возможно, смеяться над соседями по автобусу. Чтобы лошадь сдохла, ей достаточно где-то 150 граммов тиса, свинье вдвое меньше. А для человека? Для человека, видимо, достаточно проглотить одну, мать её, косточку. Которую гид сказал не глотать.
Прислушивался к сердцу. Сердце стучало. Стучало. Но с какого-то момента мне начало казаться, что оно стучит подозрительно ровно. Или слишком часто. Или вообще в другой тональности. Мне показалось, или у меня немеет мизинец на левой ноге? И почему в горле першит?
А потом я углубился в историю. И там — отдельный цирк с погребальным уклоном. Оказывается, тис ягодный — это куст с тысячелетней криминальной биографией. Древность. Из тиса делали кубки и тарелки. Алкалоиды вымывались вином и горячей пищей. Человек ужинал, пил, наслаждался — и через пару часов его выносили ногами вперёд. Никто не понимал, в чём дело. Кубок — красивый. Еда — вкусная. А результат — как после плохого самогона, только без шанса на похмелье. Кельты. Воины натирали соком тиса наконечники стрел. Одна царапина — и противник падал. Эффективно. Недорого. Сердито. А когда приходили римляне, они, не желая сдаваться в плен, массово травились тисом. Коллективное самоубийство по-кельтски.
Что я хочу сказать? Я не знаю, что хочу сказать. У меня смешанные чувства. С одной стороны, ягода была вкусная. С другой стороны — гид могла бы и предупредить чуть громче. Не просто «косточку не глотайте», а «СЛУШАЙТЕ СЮДА, ДУРАКИ, ВЫ ПРЯМО СЕЙЧАС ЖУЁТЕ ДРЕВО СМЕРТИ, КОТОРЫМ КЕЛЬТЫ ТРАВИЛИ ЛЕГИОНЕРОВ». Но нет. «Попробуйте, они сладкие». Спасибо, милая женщина.
Потом были пицундские пляжи. И да, вода там прозрачная. Настолько, что видно каждый камушек, каждую рыбью соплю и каждую потерянную надежду туриста. Галька хрустит под ногами, как свежие сухари. Сосны растут прямо из песка — падают, но не сдаются. Я лежал, смотрел в это прозрачное небо, потом в прозрачную воду, и думал: «А ведь здесь хорошо. Правда хорошо».
Потом были прогулки вдоль санаториев. Советская архитектура, брутальная, с колоннами, барельефами и лоджиями, где когда-то отдыхали ударники коммунистического труда. Сейчас там кто-то есть, а кого-то нет. Здания стоят, как старые актёры, которые забыли текст, но всё ещё выходят на сцену — потому что привыкли. И в этом есть своя красота. Ветхая, облупленная, но гордая. Прям как я после двух недель абхазской кухни.
Потом было много чего ещё. Я не буду перечислять. Потому что ты, читатель, и так, наверное, устал читать про мои приключения. Я здесь был почти две недели. И что я понял? Я не посетил и 10% от всего прекрасного, что там есть. Серьёзно. Я не был в горах по-настоящему. Не поднимался на какие-то дикие водопады. Не пробовал ту самую аджику, от которой во рту пожар, а в штанах — праздник. Я не увидел озеро Рица, не был в пещерах.
Я не выучил абхазский язык, кроме слова «иҭабуп» (спасибо), и то произносил его с ударением на пятую ногу. Но это — повод сюда вернуться. Не раз. И не два. Десять раз. Двадцать. Пока колени носят, пока карта не взвывает, пока совы не перестали требовать тысячу рублей за фото. И вот мой главный совет, если вы меня ещё слушаете:
Ехать нужно сегодня. Да, сейчас. А не когда «накоплю», «похудею», «закончу проект». Разруха в Абхазии — не запустение, а честность. Это старый театр с заросшей эстрадой, это часовня, где был склад, это храм, в котором играет орган. Это живая история, которая ещё не стала лощёной открыткой. Это тот самый шарм, который исчезнет, когда всё покрасят, выровняют и поставят рамки с ценами в долларах.
А потом приезжайте завтра — посмотреть на восстановленную красоту. Потому что она обязательно будет. Не сразу. Может, через десять лет. И станет красиво. По-европейски. Вкусно. Дорого. И тогда вы скажете: «А я помню, как здесь был тот бешеный гид, который кормил тисом. А я помню, как торговался за сову. А я помню колоннаду до ремонта». И засмеётесь.
Что я увожу с собой из Абхазии? Кончено тарелочку на память. Спасибо, Абхазия. Ты была жестока, душна, прекрасна, инфарктна и неповторима. Я вернусь. Обязательно.
Друзья, если вы дочитали до сюда — вы герои. Подписывайтесь, завтра будет новый сюжет с колоннами. А главное — не глотайте косточки. Даже в арбузные.