Вселенная стремится к равновесию. Поэтому хрупкая, трепетная Машенька вышла замуж за сильного характером лётчика.
Она парила рядом с ним. Он — в небе. Она — на земле.
А потом муж погиб. Сыну было три года.
Машенька решила тогда: светлая жизнь кончилась, а полная страданий — началась. Так и вышло.
Ещё и папа резко постарел. Ослаб. Заболел. Пришлось забрать к себе.
Машеньке было двадцать пять. Высокая, стройная, белокурая. Её очень любил муж. Но мужа нет.
— Кому нужна женщина с маленьким ребетёнком и теряющим разум отцом? — спрашивала Маша у зеркала.
И сама же отвечала:
— Да никому.
Расчёсывала длинные прямые волосы. Проводила помадой по губам. И торопилась на подработку — в соседний подъезд.
Взяли её уборщицей. С гибким графиком. Главное, чтобы ступеньки чистые были.
Она работала, пока сын спал. Папа мог присмотреть. Но на него — всё реже можно положиться. За ним самим — пригляд нужен.
Сын рос слабеньким. Бесцветным. Болезненным.
И косынка после купания, и шарфик до мая — не помогали. Ребёнок сопливился девять месяцев в году. Маша стала бояться любого сквозняка. И старенькому папе запретила проветривать.
Пожилому человеку совсем тяжело без свежего воздуха. Давление поднималось. Голова болела. Хотелось ругаться. Но жалко дочку.
В дни прояснения он приходил к ней в комнату. Жалел. Прощения просил:
— Не предусмотрел я тогда. Не отговорил от свадьбы. Нет у людей крыльев — нечего им в небо лезть. Ишь удумали. Ребетёнка без отца оставить — это ж дело разве?
Он вздыхал, смотрел мимо.
— Прости меня, Машка. Повёлся я на профессию его. Надо было тебя за Витьку отдавать. Как он ходил, как он просил. А мне стыдно было — руки ему подать, сантехнику. А вот Лёни нет. А Витька на моря жену возит. А мог бы тебя...
Повздыхает — и идёт спать. А на утро всё забудет.
А Машенька каждое слово помнит. И болеет душой. А других слов в её жизни нет. Не с кем поговорить. От подруг закрылась — завидно и больно смотреть на чужое счастье.
От частых слёз глаза болят. Яркий свет раздражает. Часть лампочек Маша выкрутила. И зеркало убрала — не для кого краситься.
---
— Хватит выстужать дом! — крикнула Маша, вернувшись пораньше с работы.
Сердце болело и разрывалось. От жалости к сыну. К папе. К себе.
На холодильнике висел длинный список лекарств. Но они были бесполезными. Папе становилось всё хуже. Сыну — тоже. Она уже из садика забрала документы — думала, перестанет болеть. Не перестал. Не стал крепче.
Маша с тоской наблюдала, как дни сливаются в один, уходят годы и краски жизни.
В окна первого этажа солнце не заглядывает. И без часов не поймёшь — вечер сейчас или утро.
Когда сын пошёл в первый класс, Маша взяла ещё подработки. Убиралась не только в подъездах, но и в библиотеке. О возвращении на прежнюю работу — медсестрой — не было и речи.
Она много раз пробовала переступить порог больницы, где на руках умер её муж. Даже мысленно — не могла. Нужен ресурс, чтобы ухаживать за людьми. Давать им надежду.
А у неё самой нет ни того, ни другого.
Однажды в библиотеке она протирала полки с детскими книгами.
И нашла тоненькую, с выцветшей обложкой. «Цветик-семицветик». Маша помнила её наизусть. Сама читала в детстве. И сыну читала вслух. Родная, знакомая, светлая история.
Она открыла на первой странице. И застряла.
Не могла оторваться. Стояла посреди пустого зала, держала книгу дрожащими руками и читала про девочку, которой дали шанс получить всё, что она пожелает.
Не лекарства в тот день принесла она, а книгу. Взяла её домой.
Села на кухне, открыла и начала читать сыну. Он болел, кашлял. Но слушал.
— Женя, — прочитала Маша, — а давай мы с тобой тоже загадаем?
Сын посмотрел на неё. Серыми глазами. Точь-в-точь как муж.
— А лепестки есть? — спросил он.
Маша огляделась. Выдернула из блокнота листок. Вырезала ножницами неровный круг, оторвала кусочек.
— Это синий, — сказала она. — На что потратим?
— Чтобы дедушка поправился, — прошептал сын.
Маша замерла.
Ей казалось, он не понимал, что дедушка умирает.
— А если не сбудется? — спросила она тихо.
— Тогда ещё один оторвём, — ответил сын.
У Маши закололо в груди, но не от боли. От чего-то другого. От того, что забыла давно.
Что лепестки — не волшебство. Что они — разрешение поверить, что всё возможно.
Наутро она вкрутила лампочку в коридоре.
Папа вышел из комнаты, щурясь.
— Что это? — спросил.
— Свет, — сказала Маша.
Она подошла к зеркалу. То, которое убрала. Достала из-под кровати. Повесила на место.
Провела помадой по губам.
— Ты куда? — спросил папа.
— На работу. Но сначала — к заведующей. Попрошусь обратно в больницу.
— А как же... — начал он.
— Не знаю, — перебила Маша. — Но я уже загадала.
Она поцеловала сына в макушку. Надела пальто.
На пороге обернулась.
— Пап, проветри. Душно очень.
Он не поверил своим ушам. Потом медленно открыл форточку.
Свежий воздух хлынул в квартиру. И весенний лучик солнца пробежал по обоям.
Маша улыбнулась. И вышла.
А за окном, в мартовском небе, солнце подсвечивало облака. Ветер превращал их в животных, взбитые пирожные, самолёты. И голосом мужа прозвучали слова: «Давай, Маш, дыши и живи за нас двоих».
...Через месяц Маша принимала первых пациентов. Руки не дрожали. Она вколола успокоительное пожилой женщине, которая боялась уколов больше смерти, и погладила её по руке.
— Всё хорошо, — сказала Маша. — Вы молодец.
Она сама не знала, кому это говорит. Пациентке или себе.
Сын перестал болеть в мае. Или не перестал. Просто Маша перестала бояться. Открыла окна, впустила ароматы черёмухи и сирени. Выключила обогреватель. Мальчишка вылез из-под трёх одеял, побежал во двор, промочил ноги — и ничего. Не заболел.
Папа умер через год. Тревога за дочку отступила, память стирала былые переживания. И он ушёл спокойно. Маша успела сказать ему главное: «Ты ни в чём не виноват. Я сама выбрала свою жизнь. И не жалею».
Она действительно не жалела. Правда.
Маша не стала счастливой. Она стала живой. А это, знаете, дороже.
Раз любите живые истории - присоединяйтесь к нашему каналу