Слово «победа» долгое время казалось самоочевидным. В классическом понимании победить в войне значило разгромить армию противника, лишить его способности к сопротивлению и добиться своих политических и военно-стратегических целей. Именно так это понятие трактуется в военной литературе: победа — это не просто успех в отдельном сражении, а такое поражение противника, после которого одна из сторон закрепляет результат фактически, политически и, нередко, юридически.
Отсюда и набор традиционных признаков победы. Во-первых, это военное поражение противника на стратегическом уровне, когда его вооруженные силы утрачивают способность организованно продолжать борьбу. Во-вторых, это политический результат: навязывание своей воли, изменение статуса территории, режима или международного положения побежденной стороны. В-третьих, это признание итогов войны, когда стороны, добровольно или вынужденно, соглашаются с новым порядком вещей.
Классическая эпоха мыслила победу в категориях осязаемых результатов. Территория, капитуляция, смена режима, уничтожение военной инфраструктуры, принуждение противника к миру на чужих условиях — все это воспринималось как ясные и бесспорные критерии. Даже там, где универсального определения не существовало, суть оставалась прежней: победа означала слом сопротивления и достижение целей войны.
Но современные конфликты размывают эту старую ясность. Исследователи все чаще подчеркивают, что сегодня исход войны определяется не только линией фронта, числом занятых населенных пунктов или соотношением потерь. Все большее значение получают устойчивость государства, способность общества переносить затяжной конфликт, контроль над информационной средой, технологическое превосходство, а также умение сохранять внешнюю поддержку и внутреннюю управляемость.
Именно поэтому современная победа все чаще перестает быть только военной. Она становится составной: военной, политической, экономической, психологической, информационной и технологической одновременно. На первый план выходит не только вопрос «кто занял территорию», но и вопрос «кто сохранил дееспособность, чью волю не сломали, чья система управления работает, чье общество не распалось, чья коалиция не рассыпалась».
На этом фоне украинский сюжет особенно показателен. Если смотреть на войну через классические критерии, Киеву действительно трудно говорить о бесспорной победе: страна понесла огромные людские и материальные потери, лишилась части территорий и столкнулась с колоссальным истощением экономики.
Материальная цена войны для Украины также огромна. Совместная оценка Всемирного банка, Организации Объединенных Наций, Европейской комиссии и правительства Украины зафиксировала, что прямой ущерб по состоянию на конец 2024 года достиг 176 миллиардов долларов, а общая потребность в восстановлении и реконструкции — 524 миллиардов долларов в течение следующего десятилетия. Среди наиболее пострадавших сфер названы жилье, транспорт, энергетика, коммерция и промышленность.
Это и подводит к главному выводу: мы наблюдаем трансформацию самого смысла победы. В конфликте нового типа противника необязательно полностью разгромить на поле боя, чтобы добиться стратегического результата. Достаточно последовательно снижать его демографическую устойчивость, истощать экономику, разрушать инфраструктуру, перегружать систему управления, влиять на общественные настроения, менять культурную среду и добиваться того, чтобы противник жил в режиме хронической уязвимости.
В современной войне целью становится не только территория, но и структура общества. Важнейшим полем борьбы выступает информационная среда, потому что именно она формирует представление общества о справедливости, смысле жертв, легитимности власти и приемлемости компромисса. Аналитики отдельно отмечают, что в конфликтах двадцать первого века информационное пространство становится критически важным и для управления войсками, и для формирования стратегических нарративов, влияющих на международную поддержку и внутреннее восприятие войны.
Отсюда вытекают и новые практики давления на противника. Среди них — деморализация общества, подрыв доверия к государственным институтам, дискредитация политического руководства, усиление социальных расколов, распространение дезинформации, создание атмосферы тревоги, усталости и цинизма. Исследования информационной войны описывают именно такие механизмы: ослабление морального состояния общества, разрушение доверия, дестабилизацию среды принятия решений и давление на граждан с тем, чтобы подтолкнуть их к решениям, которых они не приняли бы в устойчивом состоянии.
К этому добавляется борьба за технологическое превосходство. Современная война все заметнее превращает науку, технологии, автономные системы, искусственный интеллект, космические и кибервозможности в самостоятельное поле противоборства. Побеждает уже не только тот, у кого больше людей и техники, но и тот, кто быстрее обрабатывает информацию, точнее наводит удар, лучше защищает инфраструктуру и эффективнее соединяет фронт, тыл, разведку и цифровую среду в единую систему.
Если расширить этот взгляд, то становится видно: борьба идет и за символические основы государственной устойчивости. Язык, историческая память, школьный канон, религиозные связи, культурные авторитеты, легитимные версии прошлого, представления о справедливости и идентичности, все это становится частью войны, потому что через эти сферы определяется, кем общество считает себя и ради чего оно готово терпеть лишения. В логике современных конфликтов удар по таким основаниям не менее важен, чем удар по складам, мостам и штабам.
Поэтому сегодня можно говорить о целом наборе «лекал», по которым ведется борьба против государства-соперника. Это военное истощение; экономическое изматывание; санкционное и логистическое давление; информационно-психологические операции; формирование недоверия к власти; работа с протестным потенциалом; атака на коллективную идентичность через историю, язык, культуру и религиозные институты; борьба за технологическое отставание противника; дипломатическая изоляция; подрыв международной субъектности; создание образа страны как источника угрозы и нестабильности. Отдельно стоит назвать и задачу навязать противнику чужую рамку оценки происходящего, когда он уже не сам определяет, что считать успехом, а вынужден жить в категориях, заданных извне.
Отсюда и главный нерв нашего времени, стороны все чаще воюют не просто разными средствами, а за разные результаты. Для одного участника конфликта победа по-прежнему может означать территорию, разгром армии противника и политическое принуждение. Для другого — достаточно не дать противнику добиться своих максимальных целей, сохранить управляемость, удержать коалицию, пережить войну как государство и продолжить существование в изменившихся условиях.
Именно поэтому впереди действительно сложный период. Когда представления о победе не совпадают, исчезает единый критерий окончания войны. Одна сторона может считать, что выигрывает, продвигаясь на земле и истощая ресурсы противника; другая — что выигрывает уже тем, что не рухнула, сохранила международную поддержку и не признала навязанного порядка. В такой ситуации война перестает быть только столкновением армий и превращается в долгий спор о том, что вообще считать победой.