Виктория ЗАХАРОВА
Орган – клавишный духовой музыкальный инструмент, который называют «королем инструментов». Такое прозвище дано ему не просто так – у органа очень солидные габариты (высота некоторых инструментов достигает нескольких этажей, и в них буквально можно зайти), а его звучание сочетает в себе звуки множества других инструментов и разные тембры. Если вам довелось послушать орган вживую, то вы знаете, насколько величественно он звучит.
«Король инструментов» постоянно используется в богослужениях католиков и протестантов как аккомпанирующий или сольный инструмент. Поэтому вполне логично, что в Евангелическо-Лютеранской церкви Иисуса Христа Спасителя, расположенной на улице 124-й квартал в Берёзовском, появился свой орган – самый настоящий, построенный по индивидуальному проекту специально для этого зала. Автором инструмента стал Павел Чилин из Ленинградской области. Он – единственный органостроитель (не путать с органным мастером) в России. Мы встретились с Павлом в один из мартовских дней, когда он вместе со своим сыном и главным помощником Валентином собирал и настраивал инструмент в нашей церкви, и порасспрашивали об этой интересной профессии.
– Как вы начали строить инструменты?
– Когда я пошел в школу, у меня появился перочинный ножик. Я начал вырезать из дерева, что-то строить – брал доску, натягивал нитки и получалось что-то похожее на гусли. Потом начал делать инструменты наподобие восточных, с небольшим корпусом и длинным грифом. Ближе к концу школы сделал маленькое пианино из детского металлофона – научился на нем играть, брать аккорды на слух, как на гитаре. В 9 классе мы организовали рок-ансамбль. Сами делали электрогитары, я даже электроскрипку со звукоснимателем делал, усилители собирали, устраивали квартирники. В институте тоже занимался рок-музыкой, еще год после выпуска играли с ансамблем, а потом меня как отрезало – вернулся к классической музыке и к классическим инструментам.
Я познакомился с музыкантами, которые играют старинную музыку, и начал делать для них блокфлейты, сам играл на гитаре и лютне. Потом меня нашли преподаватели, и я стал делать пентатонические и диатонические флейты для вальдорфской школы, на целые классы. В основном заказывали из Голландии, отправлял туда почтой – больше двух тысяч флейт туда уехали. Пока делал флейты, научился соблюдать параметры и извлекать правильный хороший звук. А дальше – орган, который собирает множество флейт вместе с помощью определенного механизма.
– Кто вы по профессии?
– Инженер-электромеханик, заканчивал Ленинградский институт авиационного приборостроения. После учебы десять лет занимался приборостроением на военно-морском предприятии.
Моя профессия очень помогла мне в дальнейшем: орган – это сложная инженерная конструкция, в которой надо все собрать, продумать, чтобы воздуха хватило, чтобы все работало. В России нет органостроения ни в каком виде, никто их не строит. Мне пришлось самому погружаться, изучать инструмент по книгам в публичной библиотеке, экспериментировать, пробовать строить. Как только закончил первый инструмент – понял, что уже не смогу остановиться.
Я построил маленький органчик, начал возить его по музыкальным школам, библиотекам, устраивал концерты. Все это было на общественных началах, чтобы познакомить людей с этим инструментом и показать, как звучит орган с голосом или со скрипкой. На одном из таких камерных концертов нашел первого заказчика – я построил ему орган, и у меня появился более серьезный стимул развиваться дальше. Когда появились деньги, смог развиваться – сделал станки, стал покупать очень хорошую древесину и делать более качественные инструменты.
– У вас есть мастерская?
– Первые органы я строил дома. Я жил тогда в двухкомнатной хрущевке в Санкт-Петербурге с семьей. В одной комнате у меня была мастерская – станки, древесина, а во второй – семья. Причем во второй комнате в уголочке я собирал органы. Конечно, было очень тесно, крылья упирались в стены. Надо было расширяться, искать новое, более просторное место. Такое нашлось в пригороде Петербурга – поселок Ульяновка на железнодорожной станции Саблино. Я переехал, у меня появился дом – на краю деревни, на болоте, – появилось много места, раздолье. Теперь органы я строю в больших помещениях, которые могу перестраивать и изменять как угодно – хоть дополнительные навесы построить, хоть потолок снять. Весь дом – это большая мастерская.
– Сколько органов вы построили?
– 70. 20 стоит в Европе, 50 в России. Один совсем маленький, орган-портатив – ставишь на коленку и одной рукой играешь, по размеру почти как аккордеон. Органы побольше называются «позитив», они имеют от одного до трех регистров, их можно катать на колесиках или переносить. Есть учебные органы – у них один регистр, два мануала (ряды клавиш для игры) и педаль. Есть большой церковный орган, он стоит в Калининградской области, в католической церкви города Знаменска. Есть большой орган на 9 регистров в Хоровом училище имени М. И. Глинки в Санкт-Петербурге. Здесь (в Берёзовском) тоже достаточно большой – на семь регистров.
Кроме органов я построил еще один карильон – это такой большой музыкальный инструмент, с большими клавишами, у которого вместо трубок колокола. Карильон стоит на Петропавловской крепости, а я построил подобный для университета, чтобы студенты могли репетировать свои произведения не на весь город. Правда, у моего карильона не колокола, а огромные металлические пластины.
– Сколько времени уходит на строительство одного органа?
– Самый маленький орган, портатив, я построил за месяц. На средний орган уходит от полугода до года. Большой орган строится гораздо дольше – два-три года.
Иногда органы строятся параллельно – пару раз у меня было такое, что заказали два одинаковых органа. В таком случае выходит немного быстрее: одинаковые операции сокращают время производства, и получается, что работа над двумя инструментами становится не в два раза дольше, а всего в полтора. Но это редкий и очень удачный случай.
– С чего начинается работа над инструментом?
– Любая работа начинается с проекта. Если орган большой, мне надо посмотреть помещение, в котором он будет стоять – оценить объем, понять акустику. Если есть небольшое эхо – это хорошо для органа, эхо украсит звучание. Если эхо очень большое – это сложно, может получиться «каша» из звуков. Маленькое эхо тоже плохо – нужно делать инструмент с особой тщательностью, потому что любую погрешность будет отчетливо слышно. Далее я получаю от заказчика задание или пожелания, тут же на месте начинаем обсуждение по количеству регистров, внешнему виду инструмента и другим моментам. Далее я начинаю делать чертеж органа – раньше рисовал на миллиметровке, сейчас на компьютере, в специальных программах. Это гораздо удобнее – если допускаешь ошибку, можно легко ее исправить, не перерисовывая половину чертежа, либо перекомпоновать элементы по необходимости.
Когда чертеж готов, начинаю строить. Для инструмента нужно использовать хорошо выдержанное дерево, его я заготавливаю сам – сначала оно сохнет на улице под крышей, продувается ветром несколько лет. Потом я переношу его в дом, и оно лежит там два-три сезона. Это необходимо для стабилизации материала. Потом начинается работа – пилятся сотни дощечек (им необходимо дать немного отлежаться), склеиваются между собой в деревянные трубы и корпус. Металлические трубы я либо делаю сам, либо заказываю у своего товарища из Москвы. Дальше делаю различные мелкие детали – в этом мне очень помогает сын, Валентин Павлович, с ним работа идет легче и быстрее. Потом все элементы собираются в один инструмент, который проверяется, а потом разбирается для транспортировки. Я привожу его на место, собираю, устанавливаю, регулирую и оставляю играть. Через время возвращаюсь на обслуживание инструмента – в новом месте с другим климатом может немного измениться звук, и органу потребуется донастройка. По-хорошему, еще нужно обучить человека проводить обслуживание, если рядом нет органного мастера.
– Какие материалы нравятся в работе?
– Больше всего люблю сосну, но с ней бывает непросто работать – у нее встречаются сучки, а в досках для органа это недопустимо. Я тщательно выбираю дерево, распускаю и отбираю: где сучки, там дощечки покороче, где сучков нет, там сразу откладываем на большие трубы. Такие части дерева непросто найти. Плюсом еще нужен распил определенного направления – расход дерева получается очень большой. Из сосны делаю трубы, корпус, скамейки. Для педалей и клавиатуры использую дуб. На клавишах еще использую грушу, клен, самшит и черное дерево. Иногда использую в небольших количествах березу и бук.
– Бывают конфликты с заказчиками?
– Я не припомню. Есть рабочие моменты, когда уточняем пожелания заказчиков – в музыкальных школах обычно в диалоге участвует директор и органист, и у каждого может быть свое понимание инструмента, свои пожелания к форме и внешнему виду, но это не конфликтные ситуации. Бывают сложные заказчики, которые сильно нервничают, когда я не укладываюсь в график. Стараюсь всегда оговаривать люфт в два-три месяца, потому что разные ситуации бывают. Но бывает срок, который нельзя пропустить – например, я делал орган в Гнесинку в Москве, к фестивалю. Устанавливал инструмент в очень короткие сроки, чтобы успеть собрать и донастроить, приходилось не спать по двое суток.
– Как заказчики принимают работу?
– Заказчик, если он трепетный, начинает появляться еще до конца работы. Когда идет интонировка (настройка звука), органист, который будет играть на инструменте, говорит, где сделать погромче, где наоборот заглушить. В конечном итоге орган звучит именно так, как нужно музыканту, и все довольны работой.
– Какой регистр самый «вредный» в настройке?
– Все вредные. На любую трубу влияют изменения температуры и влажности – если металлические трубы более устойчивы к таким переменам, то на деревянные это влияет. Здесь задача мастера-настройщика – найти «золотую середину», чтобы небольшие внешние изменения не давали такого ощутимого результата.
– Что самое приятное в работе?
– Мне как инженеру все-таки приятнее проектировать. Когда я сажусь перед листом белой бумаги или перед пустым экраном, начинаю вкладывать в проект всю свою инженерную мысль, свои идеи. Еще приятный момент – окончание работы, когда мы доводим инструмент до определенной красоты – и внешней, и звуковой.
– А что не нравится?
– Рутина, когда надо просто пилить, пилить, пилить, тиражировать какую-то простую деталь. Тяжело на последних этапах работы, когда идет настройка инструмента – слух обостряется настолько, что любой «неправильный» звук ощущается болезненно. В такие моменты очень тревожно мозгу, нужно себя отгораживать от посторонних звуков и разговоров.
– Какой заказ был самым необычным?
– Орган для Теодора Тэжика. Это художник, который делал пепелац для фильма «Кин-дза-дза!». Он занимался различными перформансами, и для одного из них Теодору нужен был летающий орган. Это была очень сложная работа, мы делали инструмент в виде огромной волынки – огромный мешок, который обтягивали кожей, трубы, – поднимали его над сценой в здании недостроенного театра. Это была сложная работа, я до конца не понимал, что человек хочет получить на выходе, – в итоге мы создавали этот инструмент вместе.
– Занимаетесь реставрацией?
– Занимаюсь. Через нашу семью прошли почти все инструменты из Эрмитажа. Это сложная, кропотливая работа – мне больше нравится строить инструменты с нуля, с чистого листа. Заниматься реставрацией очень полезно для того, чтобы посмотреть, как раньше делали, инструменты. Многим нравится зачищать, чинить и подклеивать, но это не мое.
– Есть ли у вас хобби?
– Болото вокруг дома я превратил в пруды – теперь живу на острове, вокруг которого вода. Мы построили вокруг дома железную дорогу, сделали паровоз – по выходным запускаем его и катаем всех желающих. Пароходы строим. Вообще очень интересуюсь паровой темой – она экологически чистая, неторопливая, очень приятная. И детишкам соседским радость.
Кстати, первый кусочек нашей железной дороги был заложен в день, когда родился Валентин. Недавно им обоим исполнилось 18 лет.
– Планируете ли передавать дело сыну?
– Он уже потихоньку перенимает, а вообще, как пойдет. Сейчас он мне очень помогает – отпускает меня дух перевести, а сам продолжает работать. Валентин играет на музыкальных инструментах – сам освоил флейту, дудук, в планах у него расширить палитру духовых инструментов и освоить саксофон. Это очень полезно для органа, потому что все законы, которые работают в этих инструментах, работают и в органе. Просто в органе их собрано много в одну кучку.
– Говорят, что орган – это инструмент, который «дышит» (меха), имеет кровеносную систему (воздуховоды) и костяк (дерево). Строя его, вы чувствуете себя инженером, архитектором или родителем?
– На разных этапах по-разному. Когда проектирую или упрощаю технологию изготовления деталей, я чувствую себя инженером. Когда вписываю орган в концертный зал – чувствую себя архитектором. Не профессионалом, конечно, но у меня есть определенная насмотренность – я знаком со многими стилями, много фотографирую здания и внутри, и снаружи, и постепенно вырисовывается понимание, как лучше сделать. Когда я заканчиваю работу, есть определенный трепет, волнение за звучание инструмента. Когда впервые слышу звук и оцениваю, насколько совпала задумка и результат, то чувствую себя, определенно, родителем.
– Даете инструментам имена?
– Нет, имена не даю – некогда. На железной дороге тоже спрашивают – там тоже имен нет. Паровой катер мы назвали Саблино, в честь старого названия поселка, а пароход, который строим, – Тосно, в честь речки, которая у нас проходит. Обычно дел много, некогда о названиях думать.
– Делите инструменты на девочек и мальчиков?
– По названию, вроде бы, орган – это мальчик. Но на моих инструментах в основном играют девочки. Сейчас вообще тенденция такая – девочки стали больше играть на органах. Одна из них – Екатерина Леонтьева – очень многому меня научила. Ей нужно было, чтобы инструмент был очень отзывчивым – я научился облегчать клавиши, чтобы было меньше инерции. Сделал маленький органчик с педалью, а Екатерина спрашивает: «Как я буду в туфлях играть?» А я об этом вообще не думал. Пришлось изобретать скамеечку с регулируемой высотой.