— Ты сейчас же встанешь, поедешь к ней и упадешь в ноги! — Вадим хлопнул ладонью по дубовому столу так, что жалобно звякнули ключи в вазе. — Я не шучу, Лена. Это моя мать. Она плачет уже два часа, у нее подскочило давление. Ты оскорбила ее в ее же собственном доме!
Лена стояла у окна, рассматривая серую полосу горизонта. Она не оборачивалась. Внутри было странно пусто, словно кто-то выключил звук и свет в огромном зале, где еще минуту назад бушевал праздник.
— Я просто сказала, что не буду переклеивать обои в нашей спальне в угоду ее вкусу, — тихо произнесла она. — Это не оскорбление, Вадим. Это констатация факта.
— Констатация факта? — Вадим подлетел к ней, схватил за плечо и развернул к себе. Его лицо, обычно такое симпатичное и мягкое, сейчас исказилось в какой-то чужой, неприятной гримасе. — Она хотела как лучше! Она нашла мастера, она выбрала шелкографию, она хотела сделать нам подарок к годовщине! А ты заявила, что у нее «вкус провинциальной парикмахерской». Ты представляешь, как это звучит для женщины ее возраста?
— Я этого не говорила. Я сказала, что этот стиль мне не близок.
— Не лги! Мама не стала бы придумывать. Она сказала: «Вадик, твоя жена считает меня безвкусной старухой». И знаешь что? Я ей верю. Потому что ты всегда смотрела на нее свысока. Вечно эта твоя интеллигентская мина.
Лена посмотрела на мужа. Пять лет. Они прожили вместе пять лет, и ей казалось, что за этой спиной можно спрятаться от любого шторма. Оказалось, шторм всегда жил внутри их дома, просто до поры до времени он был упакован в красивые коробки с бантами и замаскирован воскресными обедами у свекрови.
— Проси прощения у моей мамочки на коленях, иначе развод! — выкрикнул он, окончательно теряя контроль. — Я не потерплю такого отношения к самому близкому человеку. Выбирай: или ты усмиряешь свою гордыню и ползешь к ней с извинениями, или завтра мы подаем заявление. Я серьезно, Лена. На коленях! Чтобы она видела, что ты осознала.
Лена молча смотрела на него. В голове проплывали картинки: как Тамара Петровна без стука заходит в их квартиру своим ключом, как она переставляет цветы, потому что «фиалкам здесь не место», как она критикует длину Лениных юбок и густоту супа.
— На коленях, значит? — переспросила Лена.
— Да! Именно так. Только так она сможет тебя простить.
Лена медленно подняла руку. Вадим на секунду зажмурился, думая, что она ударит его или закроет лицо руками, зарыдав. Но она лишь коснулась безымянного пальца. Тонкая золотая полоска с крошечным бриллиантом скользнула вниз. Она положила кольцо на его раскрытую ладонь.
— Вот, — сказала она ровным, почти будничным тоном. — Можешь передать маме. Пусть сдаст в ломбард и купит те обои, которые ей нравятся.
Вадим замер. Его пальцы рефлекторно сжались, пряча золото.
— Что это? — прохрипел он. — Ты что творишь?
— Я освобождаю тебя от необходимости выбирать, Вадим. Ты уже выбрал. Твой «самый близкий человек» победил. Иди к ней, утешь ее. Скажи, что я ухожу.
— Ты с ума сошла? Из-за каких-то обоев? — он попытался схватить ее за руку, но она отступила.
— Дело не в обоях. И даже не в твоей маме. Дело в коленях, Вадим. Ты действительно думал, что я смогу жить с мужчиной, который требует от меня такого унижения?
— Я защищаю честь матери!
— А кто защитит мою? Ты хоть раз за пять лет спросил, каково мне, когда она называет мою работу «бессмысленной писаниной»? Или когда она обсуждает моих родителей за их спиной?
— Она просто прямолинейная! Ты всё преувеличиваешь.
— Нет, Вадим. Я просто наконец-то всё увидела в правильном масштабе.
Она прошла в спальню. Вадим шел за ней по пятам, его голос становился всё выше и тревожнее.
— Куда ты собираешься? Сейчас вечер! Лена, хватит ломать комедию. Положи вещи на место. Мы просто оба погорячились.
— Ты погорячился, — она вытащила из шкафа дорожную сумку. — А я абсолютно спокойна. Знаешь, это удивительное чувство. Словно из ушей вынули вату.
— Да кому ты нужна в тридцать лет с таким характером? — сорвался он на крик. — Ты думаешь, очереди выстроятся? Мама права, ты неблагодарная. Мы дали тебе семью, уют...
— Вы дали мне роль декорации в вашем семейном спектакле, — Лена методично складывала свитера. — «Леночка, улыбнись», «Леночка, промолчи», «Леночка, не спорь с Тамарой Петровной, у нее сердце». Знаешь, Вадим, я ведь тоже человек. У меня тоже есть сердце. Но оно, видимо, никого не волновало.
— Ты пожалеешь, — он прислонился к косяку, скрестив руки на груди. — Приползешь через неделю, когда деньги закончатся. Ты же привыкла к хорошей жизни. Кто тебе купит эти твои кремы по пять тысяч?
— Сама куплю. Представь себе, моей «писанины» вполне хватает на жизнь, если не тратить половину дохода на «семейные нужды», которые всегда оказываются нуждами твоей мамы.
— Ах вот ты как заговорила! — Вадим выхватил сумку у нее из рук и швырнул ее в угол. — Никуда ты не пойдешь, пока мы не договорим.
Лена остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. В этот момент он впервые по-настоящему испугался. В ее взгляде не было ни капли злости — только ледяная, окончательная решимость.
— Если ты еще раз коснешься моих вещей или меня, я вызову полицию. И поверь, твоей маме будет очень трудно объяснить соседям, почему ее идеального сына выводят в наручниках.
Вадим отшатнулся.
— Ты чужая, — прошептал он. — Ты всегда была нам чужой. Мама была права.
— Наконец-то мы пришли к согласию, — Лена подняла сумку. — Прощай, Вадим.
Она вышла из квартиры, не оборачиваясь. Лестничная клетка встретила её запахом пыли и чьих-то жареных котлет. На улице моросил мелкий майский дождь, но воздух казался необыкновенно сладким.
Она дошла до угла, когда зазвонил телефон. На экране высветилось: «Свекровь». Лена помедлила секунду и нажала «принять».
— Алло, — раздался в трубке властный, слегка надтреснутый голос. — Елена, я надеюсь, ты уже осознала свое поведение? Вадик сказал, что ты скоро приедешь. Я уже заварила чай с мелиссой, мне нужно успокоиться после твоих выходок.
— Тамара Петровна, — спокойно произнесла Лена, останавливаясь под козырьком магазина. — Вадик вам соврал. Я не приеду.
— Что значит «не приеду»? Ты хочешь довести меня до инфаркта? Ты знаешь, что он мне пообещал? Что ты извинишься так, как подобает невестке, которая не ценит доброты.
— Он вам пообещал невозможное. Я больше не ваша невестка. Я только что отдала ему кольцо и ушла.
В трубке воцарилась тяжелая тишина. Было слышно, как на том конце провода Тамара Петровна тяжело дышит.
— Ты... ты бросила моего сына? Из-за просьбы извиниться? Какая же ты мелкая, пустая девчонка! Да он нашел тебя в стоптанных туфлях!
— Туфли были отличные, просто вам они не нравились, — усмехнулась Лена. — Кстати, об обоях. В спальне под старым слоем — прекрасная кирпичная кладка. Я всегда хотела ее оставить, но вы настояли на цветочках. Теперь можете клеить там хоть газеты. Это больше не мой дом.
— Ты еще прибежишь! — взвизгнула свекровь. — Вадик найдет себе нормальную женщину, которая будет ценить семью!
— Я искренне желаю ему найти ту, которая согласится жить на коленях. Но боюсь, в наше время это дефицитный товар. Всего доброго.
Лена заблокировала номер и опустила телефон в карман. Она стояла у края тротуара, глядя на проезжающие машины. В кармане лежали ключи от старой квартиры родителей, которую она сдавала всё это время. Завтра нужно будет извиниться перед жильцами и дать им месяц на поиск нового жилья. А сегодня... сегодня она снимет номер в гостинице. В самой лучшей, с видом на реку.
Мимо прошел мужчина под огромным зонтом, он на мгновение задержал на ней взгляд и улыбнулся. Лена улыбнулась в ответ.
Ей было страшно? Немного. Но это был тот самый страх, который чувствует птица, когда клетка вдруг открывается. Крылья затекли, они почти забыли, как работать, но небо слишком синее, чтобы продолжать сидеть на жердочке и ждать, когда тебе насыплют отборного, но совершенно невкусного зерна.
Она вызвала такси. Машина подъехала быстро. Садясь на заднее сиденье, Лена увидела сообщение от Вадима: «Маме плохо. Вернись, пока не поздно. Я могу простить тебе кольцо, если ты сейчас же извинишься».
Она удалила сообщение, не дочитав.
— Куда едем? — спросил водитель, поглядывая в зеркало заднего вида.
— В центр, — ответила она. — Туда, где много света и открытого пространства.
— Хороший выбор, — кивнул таксист. — Там сегодня какой-то праздник.
— Да, — прошептала Лена, глядя на свое отражение в мокром стекле. — У меня сегодня тоже праздник.
Она открыла окно, и прохладный ветер ворвался в салон, путая ее волосы. Впервые за пять лет ей не нужно было беспокоиться о том, что прическа выглядит «недостаточно солидно для жены серьезного человека». Она была просто Леной. И этого было более чем достаточно.