Утро началось как обычно — импульс в затылке, голос из динамиков, визоры, загорающиеся информационным слоем. Айзек надел их на переносицу и первым делом посмотрел в правый верхний угол зрения.
892.
Вчера было 895. Три балла вниз за ночь. Неделю назад — 905. Две недели назад — 914.
Он сел на кровати, чувствуя, как внутри разрастается холодная тяжесть. Чип в затылке привычно пискнул, фиксируя пульс, дыхание, уровень кортизола. Всё в пределах нормы. Какой-то странный отчёт: пульс 68 — спокойный, ровный. Но Айзек чувствовал, как сердце колотится где-то у горла. Он должен был чувствовать панику. Но чип услужливо подавлял её, превращая в ровный, ничего не значащий фон.
— Это ошибка, — прошептал он, глядя на цифру. — Должна быть ошибка.
Чип не ответил. Он никогда не отвечал на вопросы, только фиксировал.
Айзек встал, принял душ (ровно три минуты тридцать секунд), оделся. Китель сидел как влитой, но теперь Айзек смотрел на своё отражение и видел чужака. Глаза спокойные, лицо расслабленное — чип старательно выравнивал мимику, не давая тревоге проступить наружу. Но внутри, под слоем искусственного спокойствия, бушевало что-то тёмное и липкое.
Он вышел из квартиры. В коридоре соседка — пожилая женщина с Индексом 880 — поклонилась, но он заметил, как её взгляд скользнул к его визорам, к цифре над головой. Она ничего не сказала. Никто ничего не говорил. Но шепотки за спиной Айзек начал замечать ещё несколько дней назад.
В штаб-квартире Пропаганды его встретил Герберт Штон.
— Ты бледный, — сказал старый друг, когда они столкнулись в коридоре. Его Индекс — 870 — за последнее время тоже немного просел. — Не выспался?
— Нормально, — ответил Айзек, стараясь говорить ровно.
— Индекс упал, — Герберт не спрашивал, он утверждал. — Я видел. У тебя 892. Это ниже среднего по нашему отделу. Ты в курсе?
— В курсе.
— И? — Герберт понизил голос, оглянувшись по сторонам. — Что происходит? Ты стал каким-то… рассеянным. На прошлой неделе ты забыл закрыть доступ к терминалу. Система зафиксировала нарушение. Тебя могли оштрафовать.
— Я просто устал, — Айзек выдавил улыбку. — Много работы. Интервью, статьи, командировки.
Герберт посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул, ничего не сказал и ушёл.
Айзек знал, что друг ему не верит. Но что он мог сказать? «Я встречаюсь с подпольщиками, которые хотят уничтожить Куратора»? Даже мысль об этом вызывала у чипа короткий предупреждающий импульс.
В лифте по пути на свой этаж Айзек вдруг почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не физически — он стоял ровно. Но внутри всё перевернулось. Страх, настоящий, животный страх, вдруг прорвался сквозь чип и захлестнул его с головой.
Он вцепился в поручень. Сердце заколотилось. Лицо покрылось липким потом.
«Зафиксирована аномальная эмоциональная реакция, — высветилось на визорах. — Рекомендуется дыхательное упражнение. Примите успокоительное».
Айзек сделал вдох. Второй. Третий. Чип постепенно подавлял страх, возвращая ровное, искусственное спокойствие. Но через минуту пришло другое — беспричинная тревога. Он стоял в пустом лифте, ничто ему не угрожало, но всё тело сжалось, как перед прыжком в пропасть.
Лифт остановился. Двери открылись.
Айзек вышел, стараясь не показывать, что его трясёт.
Ближе к концу дня пришло сообщение:
«Гражданин Аллен, вам необходимо прибыть в отдел безопасности Золотого Сечения для плановой беседы. Адрес: пл. Безопасности, 1. Время: 17:00».
Отдел безопасности находился в отдельном здании — серый, без окон, с усиленной защитой, недалеко от Пропаганды, в центре Нового Эдема. Айзек был там пару раз. И то, очень давно, снимал какие-то материалы. Электробот вёз его около пяти минут. Всю дорогу он смотрел на идеальные улицы, на идеальных людей с идеальными Индексами, и чувствовал себя чужим.
На КПП у него проверили чип, сетчатку глаза, отпечатки пальцев. Охранник с Индексом 960 проводил его до лифта, нажал кнопку верхнего этажа и вышел. Айзек поехал один.
Кабинет Импрессио Реникса находился на самом верхнем этаже. Вот здесь Айзек никогда не был. Стёкла — чёрные, непрозрачные. Мебель — строгая, без единого лишнего предмета. Сам Реникс сидел за столом, сцепив пальцы в замок, и смотрел на Айзека с лёгкой, почти дружелюбной улыбкой.
— Садитесь, гражданин Аллен, — сказал он, указав на кресло. — Не волнуйтесь, это не допрос.
Айзек сел. Чип зафиксировал учащённый пульс, но он не мог этого видеть — визоры в кабинете отключались по протоколу.
— Я заметил, что ваш Индекс снижается уже несколько недель, — продолжил Реникс, перебирая что-то на планшете. — С 914 до 892 за… сколько? Двадцать дней? Это тревожная динамика, гражданин Аллен.
— Я знаю, — ответил Айзек. — Должно быть, усталость. Переработки.
— Усталость, — Реникс задумчиво повторил слово. — Знаете, система умнее нас. Она не просто фиксирует усталость. Она фиксирует… сомнения. Колебания. Нестабильность ментального фона. Ваш чип не показывает явных нарушений, но камеры наблюдения — да. Вы стали чаще отводить взгляд от голограмм Куратора. Дольше задерживаться у выхода из здания. Изменять маршруты домой.
Айзек похолодел. Он старался сохранять лицо, но внутри всё оборвалось.
— Я рекомендую вам обратиться к психологу службы лояльности, — Реникс говорил спокойно, почти заботливо. — Пока не поздно. Система замечает всё, гражданин Аллен. Даже то, что чип не фиксирует. И она терпелива. Но не бесконечно.
Он сделал паузу, давая словам осесть.
— Это не угроза, — добавил он. — Это совет. Вы ценный сотрудник, Айзек. Мы не хотим вас терять. Но если ваш Индекс упадёт ниже 800… формальности придётся соблюсти.
Айзек кивнул, поднялся, вышел.
В коридоре он прислонился к стене. Пульс — 95, высветили включившиеся визоры. Чип предложил дыхательное упражнение. Айзек послушно вдохнул, выдохнул.
Он знал, что Реникс не шутит.
Электробот вёз его обратно через центральный проспект Нового Эдема. Айзек смотрел в окно и вдруг заметил женщину — она стояла на коленях перед дроном-полицейским. На улицах Нового Эдема их было не так много — пока. Но каждый раз, когда Айзек видел одного из них, он невольно задерживал взгляд.
Новейшая разработка службы безопасности, гордость самого Импрессио Реникса, называлась официально «Страж-М», но граждане между собой прозвали их «жестянщиками». И было за что.
Туловище — массивный бочкообразный корпус из матового композита, не бликующего на солнце. Вниз из него опущено моноколесо — широкое, покрытое рифлёной резиной, способное разгонять дрона до ста километров в час. Благодаря блоку с новейшими гироскопами дрон мог удерживать равновесие на любой поверхности. При движении колесо издавало низкий, вибрирующий гул — предвестник, от которого у граждан с низким Индексом подкашивались колени.
По бокам туловища крепились две мощные руки-манипуляторы, сложенные в походном положении. Они могли мягко взять хрупкий свёрток, но также — с гидравлическим усилием — заломить руку взрослому мужчине и защёлкнуть на запястьях электронаручники. В предплечьях были спрятаны разъёмы для прямого подключения к чипу задержанного.
Голова — отдельная деталь. Сферический модуль на гибкой шее, который мог вращаться на 360 градусов, не отвлекаясь от движения. Внутри — камеры всех спектров: обычного, тепловизионного, ночного. Алгоритмы распознавания лиц работали за доли секунды, сверяя каждого прохожего с базой данных. Шея удерживала голову при любых поворотах корпуса, позволяя дрону смотреть одновременно вперёд и назад.
А над всей этой конструкцией — мигалка: полоса алых и синих светодиодов, пульсирующая в ритме, который нейробиологи подобрали для максимального подавления воли к сопротивлению.
Но главное было спрятано внутри бочкообразного корпуса.
Там, за броневыми панелями, располагался арсенал, которого хватило бы на небольшую армию. Парализатор с двумя электродами, способными пробить плотную одежду и отключить нервную систему на десять минут. Огнестрельный автомат малого калибра — для крайних случаев, разрешённых только при сопротивлении с применением оружия. Газовая пушка с нервно-паралитическим газом, действующим мгновенно и не оставляющим долговременных последствий (так утверждала официальная инструкция). И, наконец, устройство для стрельбы сетями — пневматическая турель, которая выстреливала капроновую сеть с грузилами, способную накрыть пять-шесть человек одновременно.
Импрессио Реникс лично курировал разработку «Стражей-М». На презентации для высших чиновников он говорил, что это — «эволюция правопорядка». Старые дроны, коренастые, неповоротливые, с медленными реакциями, уходили в прошлое. Их ещё можно было перехитрить, оббежать, запрыгнуть в технический люк. Новых — нет. Новые вычисляли траекторию побега раньше, чем беглец делал первый шаг. А если нужно — вызывали подкрепление.
Патрулировали «Стражи-М» пока только столицу Новый Эдем и ещё три ключевых купола. Но Реникс обещал, что к началу следующего года все старые модели будут заменены. Производство набирало обороты.
Обычно в патруль выходили три дрона. Два наземных — моноколёсные «Стражи» — двигались по тротуарам, синхронно сканируя толпу. И один летающий — квадрокоптер размером с новорожденного ребенка, с миниатюрными камерами (тот же набор – обычная, ночная, тепловизор) с углом зрения в 360 градусов и двумя турелями: электромагнитной пушкой, способной за секунду выжечь электронику любого автомобиля или дрона-нарушителя, а также (как поговаривали) и чип в голове человека – со всеми последствиями для мозга, и лёгким парализатором для одиночных целей.
Вместе они были неразрывной сетью. Их называли «Стража Порядка». Если наземный дрон засекал нарушение, летающий уже висел над головой нарушителя, записывая всё с четырёх ракурсов и передавая в контрольный центр. Если летающий терял цель из-за помех — наземные перехватывали её на перекрёстке.
Граждане Золотого сечения привыкли к ним. Почти не замечали. Айзек тоже старался не замечать.
Но иногда, когда такой дрон проезжал мимо, а встроенный фонарь на корпусе — мощный, ослепительный — на секунду выхватывал его лицо из полумрака вечерней улицы, Айзек чувствовал: это не просто железка. Это — взгляд системы, от которого не скрыться. А сейчас этот взгляд прожигал беззащитную женщину на тротуаре. Её Индекс горел красным: 212.
— Стоп. Парковка! — Приказал Айзек электроботу.
— Остановка, — послушно повторил голос из динамиков. Машина свернула и остановилась на парковочном месте. Айзек потянулся к ручке и открыл дверь. Теперь драма разыгрывалась прямо у него перед глазами.
— Гражданка, вы нарушили пункт 12.4 Кодекса лояльности, — голос дрона был ровным, механическим. — Ваш Индекс заморожен. Ожидайте санитарную платформу.
Женщина плакала. Не истерично, не громко — тихо, безнадёжно, сжимая в руках маленький свёрток. Айзек успел разглядеть, что это был детский рисунок — такие же весёлые рожицы, как у Лиры на открытке.
— Пожалуйста, — прошептала женщина. — Мой сын… он в Доме Воспитания. Я должна… я должна увидеть его через два месяца. Умоляю…
Дрон молчал. Потом выстрелил электрошокером. Женщина упала. Рисунок выпал из рук и повис в воздухе на секунду, прежде чем опуститься на идеально чистый тротуар. Санитарная платформа уже подлетала.
— Зачем? Зачем ты это сделал? — закричал Айзек на полицейского дрона. — Разве она угрожала тебе?
— Гражданин Айзек Аллен, 227, Квартал Свободы, Новый Эдем, личный номер 3-8-3-0-5-4-2-2-Альфа. Немедленно отойдите. Вы нарушаете протокол работы Стражи Порядка.
— Ты! Жестяной кусок дерьма! — Выругался Айзек, сжимая кулаки. Чип тревожно пищал в затылке, но он его не слышал. В визорах мигали красные предупреждения о превышении всех допустимых параметров.
— Вспышка гнева! Внимание! Парализатор на пять. Раз, два, три…
Айзек торопливо попятился назад. Когда он отошел от робота метра на три, красная лампа, имитирующая глаза, смотрящие на Айзека, погасла. Дрон развернулся к женщине. Его «глаза» вновь вспыхнули красным.
Айзек отвернулся. Казалось, он впервые пережил эту бурю эмоций. Гнев. И страх. И отвращение. Пусть хоть на короткое мгновение... Теперь же чип услужливо подавил всё, оставив только ровную, пустую поверхность. Как зеркало, в которое никто не смотрит.
«Всё по закону», — подумал он машинально. И не понял, это его мысль или чип внушил.
Он не стал дожидаться развязки уличной драмы. Сейчас на женщину наденут элетронаручники – мягкое кольцо, надежно прижимающее запястья друг ко другу. Затем погрузят ее парализованное тело на санитарную платформу –нечто, похожее на платяной шкаф, уложенный на пол. Этот шкаф из металла вмещал, при необходимости, двоих человек в положении лежа. Передвигалась она на воздушной подушке. После того, как женщина окажется внутри, платформа повезет ее куда-то, а вот куда, Айзек не знал – предпочитал не думать. Вообще, все что касалось пенитенциарной системы в Золотом Сечении не афишировалось. Считалось – меньше знаешь – крепче спишь. И лучше не знать. По крайне мере те, кто узнал – уже не расскажут.
Сев обратно в электробот, Айзек повторил свой адрес. Квартал Свободы, 277. Отдышавшись, он наконец обратил внимание на показатели. Превышение уровня адреналина в два раза, превышение допустимого уровня гнева на 230 пунктов (в норме максимально 30, а у него только что было 260), и еще с десяток предупреждений. Несмотря на то, что чип справился и подавил эту вспышку, ее было бы вполне достаточно, чтобы, например, совершить преступление. Это то, что в стародавние времена называли «состоянием аффекта». То, что мы – современное общество вроде как победили. А это значит, что вся информация уже направлена в контрольный центр и все прочие инстанции. Значит, неизбежно будут вопросы.
И, наконец, он обратил внимание на свой Индекс. Перепалка с дроном-полицейским не прошла даром. Конечно же он упал. 888. Красивое число, предел мечтаний для рабочих, живущих где-нибудь в технологических куполах. Но не для жителя столицы.
Дома его ждала Лира.
Она сидела на кухне, перед остывшей тарелкой синтетической пасты. Визоры были сняты, и без них её глаза казались большими, тёмными, уставшими.
— Ты опять задержался, — сказала она, не глядя на него.
— Вызов к Рениксу, — ответил Айзек, садясь напротив. — Говорил об Индексе.
— О, да. У тебя 892. Система оповестила меня как супругу. Ниже среднего по куполу.
Айзек молчал. Лира не в визорах и не видит, что его Индекс еще ниже. Значит не знает о том, что произошло сегодня по дороге домой.
— Ты что-то скрываешь, — Лира наконец подняла глаза. — Я не знаю, что именно. Может, измену. Может, что-то хуже. Но ты изменился. Ты стал рассеянным. Ты забываешь, о чём мы говорили вчера. Ты смотришь сквозь меня.
— Это работа, — начал Айзек.
— Не надо, — перебила она. — Я знаю, что такое работа. Я знаю, что такое усталость. Но это не усталость. Ты… сломался. Или ломаешься. И если ты не возьмёшь себя в руки, ты утянешь за собой меня.
Она встала, убрала тарелку в мойку.
— Обратись к психологу, — сказала она холодно. — Хотя бы для вида. Пока твой Индекс не упал ещё ниже. Я не хочу, чтобы наш брак расторгли из-за твоей… нестабильности.
Айзек хотел сказать, что она не права, что он всё контролирует, что это временно. Но слова застряли в горле. Потому что она была права.
Он не контролировал ничего.
Ночью он лежал на своей узкой кровати, глядя в потолок. Чип фиксировал ровное дыхание и нормальный пульс — искусственное спокойствие. Но внутри, где-то глубоко, там, куда не доставал алгоритм, пульсировала тревога.
Он думал об Альме. О подпольщиках. О том, что он ввязался в войну, которую не может выиграть. О женщине с рисунком, которую увёз санитарный дрон. О том, что его собственная Лира смотрит на него с холодным отчаянием.
Чип коротко пискнул, подавляя эти мысли, и Айзек провалился в сон без сновидений.
Утро следующего дня началось с сообщения на визорах:
«Гражданин Аллен, вам предписана командировка в Купол Техно. Цель: подготовка материала о новых разработках в области чиповой нейроинтеграции. Выезд сегодня в 14:00. Длительность: 3 дня».
Айзек перечитал сообщение дважды. Купол Техно — научно-производственный кластер, закрытая зона, куда журналистов пускали редко. Официально — для восхваления прогресса. Неофициально…
Он убрал сообщение, надел визоры и вышел из дома.
Индекс всё ещё был 888.
Где-то внутри, под слоем подавленных эмоций и искусственного спокойствия, зажёгся маленький огонёк. Не надежды — скорее безысходного любопытства.
Он ещё не знал, что увидит в Куполе Техно. Но он чувствовал: то, что он там узнает, изменит всё.
Конец восьмой главы.