Голова гудела так, будто по ней проехал пожарный грузовик, причем на полном ходу и с включенной сиреной. Я попытался открыть глаза, но веки словно свинцом налились. Во рту стоял мерзкий, сухой привкус ваты и чего-то горького. Я застонал и инстинктивно дернул задней лапой — левой, той самой, которой всегда неуклюже задевал ведро в гараже, — и тут же взвыл от острой, пронзительной боли в колене. Колено горело огнем! Оно было туго перетянуто каким-то грязным эластичным бинтом.
С трудом разлепив глаза, я уставился в серый, покрытый трещинами и подозрительными пятнами бетонный потолок. Света почти не было, только тусклая, пыльная лампочка под железной решеткой. Я попробовал приподняться, опираясь на локти, и тут почувствовал жесткое, продавленное полотно под собой. Что это, черт возьми, за лежанка?!
*Шконка.* Слово само всплыло в затуманенном сознании, резкое и неприятное.
Я, Маршал, самый неуклюжий, но самый преданный щенок-пожарный и по совместительству медик патруля, лежал на тюремной шконке. Я не сразу это осознал. До меня доносился запах. Это был не запах гари, дыма или антисептика из медпункта. Пахло сыростью, ржавчиной, дешевым хлоркой, отчаянием и чьей-то давно немытой шерстью.
— Мамочки... — прошептал я, и мой собственный голос показался мне чужим. Я повернул голову, превозмогая боль в висках, к которым прилегал край шершавого бинта, и увидел вторую такую же шконку.
На ней, свернувшись в комок белого с черными пятнами, лежал еще один щенок. Спина его судорожно вздымалась. И в тот же миг он резко подскочил, как ужаленный. Глаза его — большие, карие, полные первобытного ужаса — уставились на решетку, на стены, на меня.
Это был далматинец. Лаки. Тот самый Лаки из огромного выводка, герой, переживший Круэллу Де Виль. Я видел его по телевизору в пожарной части!
— Где мы?! — его голос сорвался на визг. Он заметался по крошечной камере, царапая когтями бетонный пол. Лаки бросился к решетке и вцепился в прутья зубами, тряся их с отчаянной силой. — Выпустите нас! Мы в тюрьме! Это тюрьма! Маршал, мы в тюрьме!!! У нас нет одежды, нас поймали, с нас сейчас шкуру снимут!!!
Визг Лаки пронзал голову насквозь. Я видел, как его трясет, как дикий, животный страх буквально парализует его разум. Еще немного, и он начнет биться головой о стену. Мне самому было до жути страшно, но инстинкт медика и пожарного — успокоить, потушить панику — сработал быстрее.
— Лаки! — гаркнул я, хотя в горле драло как наждаком. Я медленно, опираясь на здоровые лапы, спустился со шконки и проковылял к нему, стараясь не наступать на больное колено. — Лаки, посмотри на меня! Вдохни. Выдохни. Мы не на пожаре. Слышишь? Тут нет огня. Чтобы спастись, надо быть спокойным. Паника — наш враг похлеще любой Круэллы. Ну же, друг.
Лаки замер, тяжело дыша, его взгляд постепенно фокусировался на мне. Он отпустил прутья и сел на пол, все еще дрожа, но уже не крича. В этот момент, когда адреналин чуть схлынул, я наконец почувствовал это. Неприятный холодок по всему телу. Мы оба были... лысыми. Почти. Наша шерсть — моя черно-белая, его фирменные далматинские пятна — была безжалостно сбрита практически под ноль. Кое-где оставалась лишь жалкая, колючая щетина.
Но это было последним, что нас сейчас волновало. Потому что взгляд Лаки, пройдясь по себе и по мне, замер. Он замер ниже живота, там, где отсутствие густой шерсти стало смущающе, шокирующе заметным.
В камере повисла звонкая, какая-то звенящая тишина.
Лаки наклонил голову набок, его страх на секунду сменился абсолютно детским, даже глупым в такой ситуации любопытством. Он поджал переднюю лапу и указал ею на меня, точнее, на то, что находилось между моих задних лап.
— Маршал... — прошептал он, и в его голосе слышалось священное недоумение. — Ты же медик... Ты лучше меня знаешь, как там всё устроено внутри... в организме. Скажи... что это за... орган такой? Ну, эта штука... и эти мешочки под ней? Я раньше никогда их так... отчетливо не видел. Это какая-то важная биологическая особенность, да?
Я закатил глаза к потолку. Так и знал. Образование далматинцев явно оставляло желать лучшего. Гонка за девяносто девятью братьями и сестрами, видимо, отняла все время на уроки биологии. Я глубоко вздохнул. Врать ему сейчас? Сказать, что это «запасной парашют» или «внутренние часы»? Нет. Врать в самом начале нашего, судя по всему, большого приключения, было бы предательством. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Он все равно потом узнает.
— Это не «мешочки», Лаки, — сказал я ровным тоном, как на лекции в медпункте, хотя внутри меня все сжималось от стыда и неловкости. — Это называется п..нис. А «мешочки» — это яички. Это мужские органы. И судя по их виду... да, наши «мужские достоинства» теперь, увы, более чем заметны всему миру.
Лаки на секунду застыл, переваривая информацию, а потом прикрыл лапой глаза.
— П..нис... и яички... — повторил он нараспев, словно заучивая новое слово. — Звучит гордо. Понял. Спасибо за анатомическую справку, доктор.
В этот момент в конце коридора лязгнула тяжелая дверь, и послышались грузные шаги. К нашей камере с лязгом подошли двое надзирателей. Огромные, в черной форме, с лицами, не выражавшими ни капли эмоций. Один из них грохнул дубинкой по решетке.
— Подъем, лысые. Прогулка. Живо на выход.
Мы с Лаки переглянулись. Это был наш шанс. Меня трясло от слабости и боли в колене, но я расправил грудь, насколько это возможно с наголо бритой шерстью, и шагнул вперед.
— Сэр! Офицер! — я постарался, чтобы мой голос звучал твердо. — Я требую встречи с администрацией колонии. Мы не знаем, как мы здесь оказались. Это чудовищная ошибка!
Лаки подхватил, кивая как болванчик:
— Да-да! Ошибка! Я, конечно, однажды украл из лавки мясника огромную кость, но это было в прошлом году, и неужели за это сажают?!
Надзиратели только хмыкнули, но через полчаса нас действительно привели в небольшой, пропахший дешевым кофе и старой бумагой кабинет. За столом сидел седой, уставший человек в мятом костюме — начальник колонии. Вид у него был такой же озадаченный, как и у нас.
— Я майор Дженкинс, — буркнул он, потирая виски. — И я понятия не имею, что с вами делать. Вы не проходили ни по одной базе, ваших документов нет.
— Но как мы сюда попали?! — воскликнул я, не в силах сдержать эмоций. — Я — пожарный! Если меня похитили за мои неуклюжие инциденты, например, за тушение котлеты, которая подожгла шторы в мэрии, то это абсурд!
— А у меня есть версия! — внезапно сказал Лаки, и его голос зазвенел от страшной догадки. — Маршал, это же очевидно! Наша шерсть... Ее же сбрили! Значит, это Круэлла! Или... или ее последователи! Одержимые модой! Эти ненормальные, которые хотят шубу из далматинца и белоснежный воротник из щенка-пожарного! Они сбрили нас для пошива, но почему-то пока не убили! Мы как живые шерстяные фабрики!
Меня словно током пронзило. Это объясняло всё. И ужас, и бритье. Но Дженкинс перебил его:
— Какая еще к черту Круэлла?! Мода?! — он аж привстал. — Вас сюда притащил полицейский. Сказал, что это для вашей же безопасности, и велел временно запереть! Русский полицейский!
Мы замерли. Что?! Русский?!
— Да-да! — майор вытер пот со лба. — Здоровый такой мужик в синей форме, с большими звездами на погонах. Глаза бешеные. Он так спешил, что чуть фуражку свою меховую не забыл на стуле и телефон свой старый, кнопочный. Он буквально ввалился сюда, держа вас двоих, бессознательных, под мышками как мешки с картошкой, бросил на пол и заявил: «Spryach'te ikh! Eto dlya ikh zhe bezopasnosti! YA zaberu ikh zavtra!». И убежал! Я по-русски немного понимаю — в молодости служил в посольстве. Он сказал спрятать вас для безопасности и что заберет. И убежал так, что чуть дверь с петель не снес.
— Где этот полицейский?! — хором спросили мы с Лаки.
— Я ж говорю, убежал! Сказал, ждите завтра на прогулке. И еще... — майор замялся, — он велел вас завтра отвести в тюремную библиотеку. Сказал, что там для вас что-то есть. Идиотизм какой-то.
Нас снова отвели в камеру. Я сидел на шконке и переваривал услышанное. Мой мозг медика просто отказывался принимать эту реальность. Лаки ходил из угла в угол, его выбритое тело с проступившими мужскими достоинствами в тусклом свете смотрелось... ну, очень экзистенциально.
— Маршал, — тихо позвал он. — Мы в Великобритании. Это я понял по акценту майора. Но нас «спасает» русский полицейский от маньяков-модельеров, которые хотят сшить из нас пальто, и для этого нас бреют налысо и запирают в тюрьму? Звучит как бред сумасшедшего, который объелся сырого фарша.
— Звучит как вторник в Adventure Bay, если честно, — горько усмехнулся я. — Но этот полицейский... зачем он велел идти в библиотеку? Что за таинственное послание? И почему он нас бросил?
— Может, он из Интерпола? — предположил Лаки, укладываясь на свою шконку и пытаясь прикрыться подушкой. — Или это просто какой-то очень сумасшедший русский, у которого пунктик на спасении лысых собак.
Я не знал ответа. Я смотрел в серый потолок нашей камеры, чувствуя, как ноет перевязанная голова и пульсирует больное колено. Завтра мы попадем в библиотеку. Завтра, возможно, начнут проясняться ответы. Оставалось только ждать, быть спокойным, как я и советовал Лаки, и надеяться, что русский полицейский в меховой фуражке — не просто плод нашего коллективного помешательства. А наши, теперь уже неприлично заметные, мужские достоинства... что ж, придется с этим жить. Хотя в прохладной камере без шерсти это было, мягко говоря, неуютно. Особенно «мешочкам».