Главный редактор «Правил жизни» Антон Беляев поговорил с музыкантом Валерием Сюткиным о времени, памяти, музыке, работе без продюсеров и о том, почему иногда лучший способ справиться с происходящим — просто продолжать делать свое дело. Это интервью — часть нового номера «Правил жизни» «Быстро / Медленно», посвященного меняющемуся темпу жизни и попытке найти баланс между постоянным ускорением и потребностью замедлиться.
Валерий Сюткин: Если коротко описать цель нашего с тобой диалога, то это передать людям помоложе важную формулу: проявил себя — закрепи. Если закрепить то, что порой тебе дает карьера, то ты становишься одним из тех, кто потом, несмотря на обстоятельства и ошибки, продолжает работать. У меня никогда не было ни спонсоров, ни продюсеров, ни промоутеров – и в этом моя уникальность. В «Браво» был, но тогда я уже покинул группу – я ни с кем не делюсь результатами своего труда. Я специально выбрал такой путь.
Антон Беляев: Правильное коммерческое решение. У меня тоже было несколько сюжетов, в которых я был на грани выживания и денег хватало только на съемную квартиру и компьютер. А потом к тебе приходит человек и говорит: «Мы сейчас дадим тебе денег». Слюна начинает течь, а потом проходит время, и оказывается, что что-то не получается. Я так заходил в шоу «Голос», и мне тоже одна компания предложила контракт. Я пошел в 1-й сезон на прослушивание, прошел, ну и все — погнали. А я думаю: «Как же так, я же людям обещал, я же с ребятами договорился, хоть мы и контракт не подписали, так что, наверное, не пойду». В итоге вернулся к той компании, а они думали, что я в «Голос» ушел, все переиграли, перерулили — в общем, мы расстались, а на следующий год я уже пошел по-настоящему, и все случилось. И тут задним числом сформулирую такой вопрос: Валерий, а сколько раз в вашей жизни происходили чудеса?
Валерий: Скажу, что это был самый необыкновенный поцелуй. Не уходя в эротическую сторону, добавлю, что поцелуй был от Тома Джонса, сэра Томаса Джонса. Я вел вечер для одной компании, и он там выступал. Я интеллигентный человек, так что нас со Святославом Бэлзой поставили представлять Лондонский королевский симфонический оркестр. Причем оркестр выступал после Тома Джонса, так что получается, что Джонс был на разогреве. Плюс мы еще играли как кавер-группа, и в какой-то момент и Джонса, и нас попросили для виновника торжества спеть Happy Birthday. Спев, мы остались на сцене, а Джонс сразу должен был подхватить и начать исполнять «Дилайлу» и, конечно, Sex Bomb. Его музыканты в фа мажоре хватают аккорд, мы вместе начинаем играть — и они промахиваются. И вдруг Джонс начинает петь своим музыкантам, чтоб они уходили, а я остаюсь с ним один на сцене аккомпанировать. Думаю, что именно за это он получил примерно годовой бюджет Албании. Понятно, что я его тогда, в общем, спас, и на вступлении к Sex Bomb он ко мне подошел, обнял как сыночка и поцеловал в лоб.
Антон: А вы чувствуете, что время для вас течет иначе? В то время оно текло быстрее или сейчас?
Валерий: Время, с точки зрения математиков, — это нечто относительное. Скажем, в 5 лет время тянется очень медленно, а мне сейчас 68, и я тебе хочу сказать, что летит оно стремительно. Вот мы с тобой познакомились, если не ошибаюсь, в 2018 или 2019 году, а мне кажется, что это было позавчера. Все хотят хорошо провести время, но время не проведешь.
Антон: Но было ли ощущение в той реальности, когда вы еще проверяли себя на прочность, что сегодняшнее ускорение времени — это такая расплата за то безопасное состояние, в котором вы сейчас?
Валерий: Я не боюсь сказать, что пик моей карьеры был раньше.
Антон: Я не совсем про это состояние. Мне кажется, когда лобная доля отключена, когда вы в потоке, когда столько всего вокруг вас происходит, то сложно себе представить, что потом это все будет существовать в форме флешбэков.
Валерий: Было много моментов, когда я выходил на сцену больным, но в финале концерта всегда чувствовал себя значительно лучше и просто забывал, что болею. Да, это съело какие-то замечательные моменты общения с детьми, друзьями, но работа была настолько любима, что вот у меня завтра выступление — и я знаю, что завтра будет счастье. Как-то теряюсь, скажем так, порой робею и чувствую, что живу неправильно, поэтому я очень благодарен плотному графику.
Антон: Вы этот график сами составляете или есть палка какая-то?
Валерий: Не-не-не, я с удовольствием это делаю. Я теперь выкраиваю время для семьи, чего раньше нельзя было представить. Сейчас я прямо себе фиксирую, что с 1 по 15 апреля я с семьей: телефон выключится, не буду никаких входящих принимать, кроме форс-мажорных ситуаций. Ничего меня не может выдернуть, я с ними, подумать о чем-то еще могу только за тройной гонорар. Пока таких предложений не поступало.
Антон: «Пока так».
Валерий: «Пока так» — это спасибо дяде Леше Кузнецову, нашему великому гитаристу. Это его девиз по жизни, но он зацепил и меня. То есть просто благодарно принимаем то, что дает жизнь.
Антон: В одном из интервью вы сказали, что вас не может что-то действительно сильно потрясти или разочаровать. И что — девиз «пока так» в этом смысле помогает?
Валерий: Я даже песню придумал, сейчас вспомню. Папу и маму заменил родитель 1 и родитель 2, раньше был Бетховен — теперь биткоин, снова проиграл «Спартак». Если спросишь меня, как дела, отвечаю: «Пока так». Это высокий пофигизм, когда ты понимаешь, что изменить этого не можешь.
Антон: Кстати, это ведь отчасти тот образ, который мы в «Браво» увидели. Такой жизнерадостный, отрешенный немного. И вот этот образ идеального прошлого, который вы сейчас транслируете, немного советский, — это про реальное счастье или такая защитная реакция? Вот это правильный, хороший человек, он поет какие-то правильные, хорошие песни. Но вы себя в этот момент так же чувствовали? Как это для вас работало?
Валерий: В октябре 1993-го, если помните, у нас расстреливают Белый дом, наше правительство постоянно меняет деньги, какую-то там реформу проводит. И вот я посреди этого всего приезжаю из Ростова с гастролей, а жена говорит: «А ты поменял деньги? Нет? Ну ладно». Опять все сначала — и просто продолжаешь.
Антон: Работать, да?
Валерий: А что еще остается? Это спасало, но, скажу честно, как говорил и ребятам в «Браво», когда сменял Жанну Агузарову: «Ребят, я так эпатировать, как она, не смогу, у меня нет природы для этого». Да и голосочек у меня не такой звонкий, чтоб на него побежала в зал вся наша аудитория, поэтому давайте действовать по-другому. Давайте прожарим нашу отечественную песню, наденем белые рубашечки, галстуки и привлечем не тех, кто фанат группы «Браво», не наш фан-клуб, а фанатов стиля группы «Браво». У нас была только одна задача — бесплатно провести их на концерт; до городов, где мы выступали, они добирались сами. Перед каждым концертом мы помогали им проникнуть в зал, говорили «это наши», и они танцевали. В проходах, не мешая смотреть. Иногда в финале песни по двум крайним сегментам сцены они выстраивались — и они выглядели так, Антон, что мы в своих рубашечках были никакие не стиляги, а просто дети. Мы просто рабочие ребята в галстуках, а они были просто иконы стиля.
Антон: Получается, что вы воздействовали психологически на неподготовленных зрителей, приезжали, чтобы заставить их верить, что эта культура существует, что она большая? Круто.
Валерий: Собственно говоря, фильм «Стиляги» как раз об этом. Та самая сказка по лекалам с концертов «Браво». Потому что я в разное время спрашивал и Василия Аксенова, и Алексея Семеновича Козлова, таких титулованных стиляг нашего времени, и они мне честно говорили: «Валер, не было стиляг. Ну, два-три пижона, но так, чтобы вся улица Горького, как в фильме, была из них, — нет, конечно. Мы просто хотели понравиться девчонкам, любили джаз и поэтому одевались чрезвычайно ярко — вот и все». Но вот за это в том числе я и благодарен тому времени, это было счастьем.
Еще, знаешь, у сегодняшних молодых артистов наверняка есть фан-клубы, и они популярны, но это не вся страна. То есть люди, пришедшие на концерт, — это то, что у артиста действительно есть, а в те годы твои песни могли петь и бабушки, и внуки, хоть ты и делал все на коленке дома.
Антон: Я думаю, это информационная проблема: нас окружают очень известные, очень талантливые, замечательные артисты, о которых вы можете говорить «это же суперзвезда», а человек выглядит будто бы для определенного возрастного среза, плюс накладывается социальный статус, и все, в общем, атомизируется. Вам, кстати, не хочется вернуться в какое-то конкретное время, раз уж мы о современности?
Валерий: Я считаю, что пусть движется все как есть, но я вспоминаю время от времени о каких-то эпизодах, ведь мне действительно многое выпало. Совсем безоблачного неба-то и не было, все время были разные проблемки: и 1990-е годы были непростые, и сегодняшнее все, что с 2020-х годов началось. В 1960-е все не только в России, а в мире были наполнены надеждой на лучшее.
Антон: Сейчас я это слушал и подумал, что, может быть, от того так все у вас спокойно, что вы максимально сформировавшийся и уже успели сформировать еще кого-то, включая нас.
Валерий: Я уже человек зрелого возраста, назовем это так. Эти цифры имеют повышенную ответственность, так как у меня дети и нужно иметь возможность порадоваться вместе с ними их успехам.
Антон: Вы как-то говорили, что музыкант после 60 уже не должен меняться, ему это не нужно, как и написание новых песен.
Валерий: Для меня пример — Тони Беннетт. Человек, которого в юности затмевал Фрэнк Синатра. Мне в Беннетте немного не хватало мужчины, а Синатра как раз был мужчиной от и до — и в музыке, и в поступках, во всем. И вдруг, когда Беннету перевалило за 70, стало ясно, что он не просто крунер, — в нем появилось достоинство, драйв какой-то. И мужества в нем добавилось.
Антон: Ну, то есть «настоялся» в хорошем смысле. Качественно вырос, оставаясь таким же.
Валерий: Да, поэтому я иногда говорю, что от воссоединения Led Zeppelin я не жду новых песен Led Zeppelin. Я лишь хочу испытать то же, что испытывал, слыша их старые песни. Потому что музыка — это лучший хранитель памяти, у нас лучшие моменты жизни проходят под музыку. Я это понимаю, и на моих концертах нет новых песен.
Антон: У меня есть вопрос, который я теперь даже не хочу задавать. Он про ощущение рутины, но мне кажется, что у вас его просто нет. Но меня его вынуждают задавать редакторы.
Валерий: Я по-прежнему все делаю с удовольствием. Мы с тобой два вполне состоявшихся человека и входим в какой-то очень маленький процент. Мы не имеем права просто жаловаться на жизнь. Наша жалоба выглядит смешно по отношению к огромному количеству людей сейчас. Поэтому спокойно продолжаем трудиться и получать удовольствие. Некрасиво иначе как-то по отношению к другим, некрасиво.
Антон: Согласен. Что вас способно замедлить? И что вы делаете быстро?
Валерий: Я всегда гордо отвечаю, что я быстро устаю. Энергия есть, меня нельзя назвать черепахой, но все-таки шустрики — это другие люди.
Антон: Раздражает ли вас в целом сейчас скорость событий? Вот в этом временном отрезке, где мы сейчас, не слишком ли все суетно?
Валерий: Это гармония между неспешностью и отсутствием чудовищной лени. Она позволяет держаться в меру отведенного тебе здоровья. Наверное, еще более честный ответ такой: да, я ощущаю себя в фильме «Титаник». Там был герой, который, когда на палубе уже была паника, говорит: «Посмотрите, в носовой части есть свободная шлюпка». И люди благодарят. А он закуривает сигару и говорит: «Жили как джентльмены и уходить будем как джентльмены». Я действительно немного ощущаю себя уже тем человеком.
Правда, человек с возрастом видит хуже, но шире, и мы стараемся уберечь молодежь от ошибок, которые были у нас, и начинаем давать советы, но на самом деле, с точки зрения Высокого суда, мы просто брюзжим и отнимаем у них время. Они сами будут наступать на свои грабли. Не слишком много умничайте, иначе вас уберут — как агентов контрразведки.
Антон: Копнем поглубже. Были ли в вашей жизни прямо-таки потрясения и разочарования?
Валерий: Мои родители разошлись, когда мне было 13, и это огромная травма была, я не разговаривал с отцом лет десять. Я воспринял уход отца как предательство, а потом понял, что крутовато взял, и нашел возможности поговорить. И мы последние годы отца очень дружили с его новой семьей. Скажем, после ухода его женщины усилиями моей мудрой жены Виолы мой отец и мама снова сошлись. Не ночуя под одной крышей, они каждый день виделись. Отец ездил к ней на обед. Это большая была работа. Так он прожил до 91 года.
Антон: У меня тоже отец ушел, но умер рано. Что вам с отцом удалось найти в отношениях, когда он вернулся?
Валерий: Очень большое удовлетворение, что я сделал все правильно, и в итоге могу сказать, что я сделал все. Он офицером был и уходил в военном госпитале, а не в каком-то хосписе. Офицером до мозга и костей, преданным родине. При нем нельзя было даже шутить либерально, и я это принимал и разговаривал с ним так, как он хотел, никогда не спорил. Знаешь, в чем главное определение интеллигентности? Ты не затрагиваешь темы с человеком, которые его могут задеть.
Антон: А вас можно задеть?
Валерий: Есть моменты в кино или где-то, когда я могу заплакать. Вот я плачу, но это мне помогает создавать что-то в музыке. У меня больше шансов, чем у того, кто не плачет. Иначе никогда не сделаешь то, что заставляет плакать других. Если это не так, то становишься прагматиком. Прагматичность дает успех, но ты себя так обкрадываешь. Наш же итог жизни — чтобы вспомнили добрым словом. Кого два человека вспоминают, кого миллионы.
Антон: Есть такая книга, очень длинная, называется «Библия». И там, в общем, окольными путями говорится нечто похожее, но меня еще зацепило, что человеческая психология, согласно этой же книге, так устроена, что мы ничего не принимаем директивно. Все равно нам надо пройти через какую-то загогулину, чтобы найти для себя ответы — не в смысле, что они верные сразу, а верными они становятся только после этого путешествия.
Валерий: Ну, потому что нельзя взять и выпустить книгу с ответами на все на свете. Хорошо, когда случается сложное время. Кажется, в тех же «Правилах жизни» я прочитал, чем отличается работа в театре от работы в кино. Ответ мне очень понравился: в театре ты работаешь для людей, которые находятся непосредственно в этот момент в зале. Поэтому эта работа сравнима с работой канатоходца на проволоке. А кинопленка лежит на полке, и есть возможность пересмотреть дубль, переделать. Мне потому ближе живая работа, где есть риск ошибок, я под это заточен от природы.
Благодарим за помощь в проведении интервью культурный центр Blar.
Купить новый номер «Правил жизни» можно здесь