Музей русского зарубежья имени Александра Солженицына этой весной представил две камерные, но глубокие по наполнению выставки, которые переплетаются друг с другом темой творческого переосмысления национальной идентичности в изгнании.
24 апреля открылась ретроспектива «Под небом голубым…», посвящённая иконописцу и графику Юлии Рейтлингер (сестре Иоанне), а 28 апреля — выставка «Алексей Исупов: между Вяткой и Тибром. Русская душа в лучах итальянского солнца». Оба художника, разделившие судьбу эмиграции, искали и находили способы говорить о России, находясь вдали от неё: один — через канон и авангард, другой — через свет и цвет.
«Под небом голубым»: творческая икона сестры Иоанны
Выставка «Под небом голубым…» возвращает из исторического забвения имя Юлии Николаевны Рейтлингер (1898–1988), в монашестве сестры Иоанны. Как рассказала куратор проекта Светлана Дубровина, это имя стало известно в России лишь посмертно, хотя творческий путь художницы достоин романа.
Из семьи петербургской интеллигенции, потерявшая в Гражданскую войну мать и двух сестёр, умерших от тифа, в 1921 году она вместе с младшей сестрой Екатериной покинула Крым, чтобы воссоединиться с отцом в Варшаве. Образование в Польше оказалось платным, и сестры, не успевшие получить дипломы на родине, отправились в Прагу, где правительство Масарика создало уникальные условия для русских студентов-эмигрантов.
Именно там Юлия попала под духовное окормление отца Сергия Булгакова. Встреча эта стала судьбоносной: в 1925 году, когда Булгаков переехал в Париж, Рейтлингер последовала за ним и оставалась рядом со своим духовником вплоть до его смерти в 1944 году. В эмиграции она искала свой художественный язык.
Своеобразным ключом к пониманию её творческого метода служит тот факт, что, с одной стороны, она брала частные уроки у иконописцев-старообрядцев, а с другой — главным своим учителем считала французского символиста Мориса Дени, одного из лидеров группы «Наби». Отец Сергий дал ей уникальное послушание: писать «творческую икону». «Это именно сочетание… приёмов французской авангардной живописи и канона, — поясняет Светлана Дубровина. — Если мы внимательно посмотрим на иконы, мы, конечно, найдём яркие локальные цвета».
Экспозиция, собранная совместно с Музеем имени Андрея Рублёва, Музейным объединением «Музеи наукограда Королёв», Государственным архивом РФ и 17 частными коллекциями, впервые демонстрирует такой массив произведений Юлии Рейтлингер. Простота линий и чистота образов в её работах обманчивы: за ними скрывается напряжённый духовный поиск.
В 1932 году в храме святого Иоанна Воина в Медоне под Парижем художница создала росписи не на стенах (храм был барачного типа), а на деревянных панелях. Случилось чудо: в конце 1960-х храм разрушился, но панели уцелели. Никита Алексеевич Струве собственноручно снял их, и при содействии посла России Александра Авдеева они стали одними из первых поступлений в фонды Дома русского зарубежья. Сегодня эти росписи составляют ядро постоянной экспозиции музея, и новая выставка дополняет этот парижский эпизод редкими иконами и графикой пражского периода.
Отдельного внимания заслуживают детские иллюстрации. В 1929 году в Париже прошла выставка советской детской книги, которая потрясла художницу. Вдохновившись работами выпускников ВХУТЕМАСа, она решила применить этот лаконичный и выразительный язык к житийной литературе.
Сестра Иоанна создавала картинки-листки для прихожан Свято-Сергиевского подворья, иллюстрировала «Житие святого Герасима». Рисуя для детей, она избегала излишней детализации, но добивалась кристальной ясности жестов: ангелы у неё обязательно указывают крыльями в небо, а звери одухотворены.
В 1935 году, сразу после завершения росписи храма в Медоне, художница приняла рясофор — неполный монашеский постриг — и стала сестрой Иоанной в честь Иоанна Предтечи. Этот образ был одним из любимых — она писала его, будучи уже практически слепой и глухой, в Ташкенте.
Возвращение в СССР, которого Юлия Рейтлингер добивалась восемь лет, произошло в 1955 году. Оказавшись в Средней Азии, она продолжала писать иконы для своего нового духовного отца Александра Меня и его прихожан, навсегда оставшись в истории как монахиня в миру, сумевшая соединить дерзость парижского авангарда с тишиной древнего канона.
Между Вяткой и Тибром: светоносная палитра Алексея Исупова
Вторая выставка — «Алексей Исупов: между Вяткой и Тибром» — словно переносит зрителя из сумрака эмигрантского рассеяния в залитые солнцем итальянские пейзажи. В экспозиции представлены 53 произведения из Вятского художественного музея, а также картина «Игрок в карты», приобретённая Домом русского зарубежья. Эта работа, созданная в Италии, никогда ранее не демонстрировалась в России.
Алексей Исупов, уроженец Вятки и сын резчика иконостасов, в буквальном смысле впитал русскую культуру с детства. Его отец держал артель, занимавшуюся убранством церквей, а сам он, решив стать художником, поехал в Москву, где попал в блестящее окружение: его учителями были Валентин Серов, Константин Коровин, Аполлинарий Васнецов и Паоло Трубецкой. Будучи членом Товарищества передвижников, Исупов участвовал в первой музейной экспозиции Вятки и создал вывеску для местного художественного музея. Однако рутинный ход времени сломала Первая мировая война.
Исупова призывают на фронт, и он оказывается в Туркестане. Там его и застаёт революция. Туркестанский период стал важнейшей вехой в творчестве художника. По словам директора Вятского художественного музея Анны Шакиной, в те годы Исупов работал в комиссии по реставрации памятников архитектуры в Самарканде и писал жанровые сцены. Именно тогда сложился удивительный симбиоз его иконописной выучки и эстетики восточной миниатюры.
Этот экзотический для Запада материал — «буйство красок и культуры» — принёс художнику первый громкий коммерческий успех: в 1925 году на выставке в Америке его туркестанская серия была продана. Одну из работ приобрёл композитор Сергей Рахманинов. В 1926 году из-за тяжёлого туберкулёза костей — болезнь поразила конечности, в первую очередь руки — Исупов вынужденно уезжает в Италию. Климат России оказался для него губительным, но душа навсегда осталась на родине: он жил с советским паспортом, отказывался от смены гражданства и всю жизнь мечтал вернуться.
В Риме художник снял двухэтажную мастерскую в центре города на улице художников. Его палитра стремительно меняется. «Он ходит по музеям, изучает творчество Тициана. Его манера письма становится абсолютно другой — она светится изнутри, становится лучезарной», — отмечает Анна Шакина. Востребованность мастера в Италии была колоссальной: он участвовал в биеннале, писал портреты местной аристократии, брал заказы на жанровые сцены. Кураторы особо подчёркивают, как по-разному Исупов интерпретирует одни и те же темы: ностальгические, сумрачные, идущие от души русские пейзажи соседствуют с лёгкими, наполненными воздухом итальянскими видами.
В какой-то момент в эмиграции, решив писать российские пейзажи, но не имея возможности выехать на пленэр, художник начал по памяти воссоздавать русские образы — монументальные, полные сдержанной скорби и величия. Сравнение с судьбой учителя, Константина Коровина, здесь напрашивается само собой. Оба оказались в эмиграции, но в отличие от Коровина Исупов сумел реализовать свой талант сполна и жил в достатке.
Впрочем, к концу 1940-х здоровье окончательно подвело: туберкулёз прогрессировал, руки больше не слушались. Монументальные полотна остались в прошлом — художник перешёл к крошечным камерным натюрмортам. Мастерскую, прежде богатую красками и светом, пришлось оставить: он жил на средства русской диаспоры, но продолжал работать до последнего.
Особняком в экспозиции стоит поздний «Автопортрет с собакой Ватрушкой». Не имея своих детей, Исупов и его жена относились к пёсику как к родному существу. В живописном решении этого портрета заметна любопытная деталь: в итальянский период Исупов часто не прорисовывает глаза персонажам, оставляя их как бы в тени, в то время как глаза собаки, напротив, прописаны детально, с живым блеском.
Отдельная страница биографии художника — подвиг человечности. В годы Второй мировой его мастерская находилась напротив полицейского участка. Несмотря на смертельную опасность, Исупов и его супруга прятали у себя бежавших советских военнопленных. Мастерская служила переправочным пунктом: беглецов кормили и укрывали, пока не удавалось переправить дальше. Об этом с огромной теплотой вспоминал впоследствии один из лидеров итальянского Сопротивления.
В 1957 году Исупова не стало — его похоронили на римском кладбище Тестаччо. Согласно завещанию, в 1966 году супруга художника Тамара Николаевна передала на родину, в Вятский художественный музей, гигантское собрание — более 300 произведений живописи и графики. Всё то, что он не продавал, чем особенно дорожил и что составляло его внутренний мир, вернулось домой. «Мне кажется, Исупов ждал этого часа», — говорит Анна Шакина об открывшейся выставке в Москве.
Две эти судьбы, представленные сегодня в залах Дома русского зарубежья, витиевато перекликаются. Юлия Рейтлингер ушла от внешнего блеска в аскезу, приняв постриг и создавая иконы для полуподпольных общин в Советском Союзе. Алексей Исупов, напротив, впитал в себя ренессансную роскошь солнечной Италии, но и он, сжигаемый ностальгией, до конца жизни мысленно возвращался в вятские леса. Оба они доказали, что русское искусство даже в изгнании остаётся цельным, в какую бы оптику — иконописную или тициановскую — оно ни смотрело на мир. Выставки в Музее русского зарубежья открывают возможность увидеть путь к свету, пусть он у каждого и свой.