В самом сердце Курской области затерялись три деревни, словно выпавшие из привычного для нас мира. Ольшанка, Иванчиково, Полячково — названия обычные, ничем не примечательные. Но стоит чуть глубже копнуть, и открывается удивительная картина: здесь доживают свой век люди, для которых паспорт, пенсия и даже электрическая лампочка — что-то чуждое, ненужное.
Местные называют их староверами, хотя это не совсем верно. Крестятся они тремя перстами, церковь признают, но в храмы не ходят — молятся дома, в тишине, перед потемневшими от времени иконами. Живут словно в параллельной реальности: при свечах и керосиновых лампах, с огородом вместо магазина, с верой вместо социальных гарантий. Почему? Что заставило этих людей отказаться от всего, что кажется нам таким естественным? И главное — как вообще можно так жить в XXI веке?
Сёстры, которые вернулись в никуда
Марфе Соколовой восемьдесят девять, её младшей сестре Ульяне — восемьдесят шесть. Обе незамужние. Обе — с судьбой, изломанной ещё в юности. В начале шестидесятых годов сёстры вернулись в родную деревню из Сибири, куда их семью выслали за веру, когда девочкам едва исполнилось четырнадцать-пятнадцать лет. Везли на барже, по холодной реке, в тесноте и голоде.
Марфа работала в прислугах у учительской семьи — смотрела за детьми, стирала, готовила. Хозяйка спрашивала: «Марфуша, ты обедала?» А она отвечала: «Что вы, Ольга Семёновна, как я могу без спросу брать!» Так и жила — в страхе нарушить чужие правила, в убеждении, что всё должно бытьпо совести.
Замуж сёстры так и не вышли. Не то чтобы женихов не было — просто жили в своём замкнутом мире. На танцы с молодёжью не ходили, в клуб на кино тоже. Словно существовали рядом с обычной жизнью, но никогда в неё не входили.
Сегодня Ульяна Ивановна разговаривает неохотно, буквально через порог. Голос глухой, усталый:
— Чего вам от нас надо? Мы простые люди, доживаем свой век тихо. Ничего рассказывать не буду. У меня ноги больные, зрение почти пропало, а работы ещё много. Вот сейчас пойду соседке огород полоть — она мне потом дров принесёт. Матушка наша, царство ей небесное, учила: людям помогай, зла не держи, пересудов не слушай. Так и живём. Бедно живём, но совесть чистая.
В дом не зовёт. О прошлом молчит. Но соседка Лидия Фёдоровна, которая живёт рядом сорок лет, знает их историю по крупицам — из тех редких минут откровенности, когда сёстры вдруг начинали говорить.
— Марфа как-то рассказывала про ссылку. Говорила, они никогда не жаловались — считали это испытанием от Бога. Моя покойная свекровь в пятьдесят лет приняла их веру. Прожила рядом с ними полжизни и прониклась — вот как, говорит, надо жить истинным христианам. Стала по средам поститься, хотя нам, семье, готовила обычную еду.
Когда свекровь умерла, Соколовы подарили семье старинную икону — Распятие. И наказали: когда они умрут, чтобы Лидия Фёдоровна дома покормила тех, кто могилу копать будет. У них так положено — никакого спиртного на похоронах, никаких поминок в ресторане. Хоронят только свои, единоверцы.
Жизнь, которую не понять
Паспортов у этих людей нет. Когда в девяностых годах советские документы меняли на российские, отказались получать. Пенсию тоже не берут — считают, что деньги можно брать только за труд, а не просто так от государства. На выборы не ходят.
Электричество в дома не провели, газ тоже. Живут при керосиновых лампах и свечах, топят печи дровами, которые соседи приносят в обмен на помощь по хозяйству. Казалось бы, полная изоляция, забытое богом и людьми место. Но нет — это осознанный выбор.
Председатель сельсовета Пётр Кудрявцев знает их много лет:
— Удивительные люди. За любую помощь стараются втройне отработать. Друг за другом ухаживают — у кого ноги отказали, у кого зрение село. Когда вернулись из ссылки в шестидесятых, пошли на самую тяжёлую работу — торф добывать. Вручную резали пласты, сушили, грузили. И женщины наравне с мужчинами. Марфа Ивановна печником работала — мужскую профессию освоила ещё в Сибири, печи клала по всей округе. Сейчас ей уже под девяносто, а она всё равно соседке огород полет, только чтобы не сидеть без дела.
В домах у них идеальная чистота, хоть и бедно. Никакой современной техники — только старые деревянные лавки, стол, русская печь. Единственное богатство — иконы. Целые иконостасы, старинные, потемневшие от времени, намоленные. Живут огородом: картошка, капуста, морковь, свёкла. Куры есть. Больше им и не надо — постятся строго, мяса почти не едят, молочное только по праздникам.
Лидия Фёдоровна добавляет:
— Дни рождения они не празднуют, Новый год тоже. Зато день ангела помнят у каждого соседа — обязательно поздравят, пирожков с капустой напекут или мёду принесут. Всегда улыбаются, хоть жизнь у них тяжёлая. Никогда не попросят о помощи первыми — стесняются. Но если ты сам предложишь — примут, а потом обязательно отработают.
Страх, который не проходит
Самое грустное — эти люди до сих пор боятся. Боятся, что их снова начнут преследовать за веру, что опять придут и заберут. Потому и не рассказывают ничего чужим, потому и документов не берут — чтобы государство их «не видело».
Председатель сельсовета вспоминает:
— Мы как-то пытались им помочь пенсию оформить. Так Ульяна Ивановна чуть не заплакала: «Не надо нам ничего от государства, проживём как-нибудь. Лишь бы не трогали». И всё. Больше к этому разговору не возвращались. Я понял — они боятся. До сих пор боятся, хотя прошло столько лет.
При этом они не озлобленные, не мрачные. Наоборот — приветливые, готовые помочь. Просто живут в своём мире, по своим правилам. И никому эти правила не навязывают. Не судят тех, кто живёт иначе. Не считают себя лучше. Просто делают то, что считают правильным, и не требуют от других того же.
С каждым годом их становится меньше. Молодых среди них нет — все за восемьдесят. Детей не оставили, учеников тоже. Никто из молодёжи не захотел жить так, как они — без света, без денег, без связи с внешним миром. Да и можно ли их за это винить? Трудно представить себе современного человека, который откажется от всех благ цивилизации ради такой жизни.
Лидия Фёдоровна тихо говорит:
— Когда последние уйдут, исчезнет целый мир. Мир людей, которые жили не для себя. Которые любую обиду прощали, любому помогали. Которые за всю жизнь худого слова ни про кого не сказали. Я иногда смотрю на них и думаю: а мы так смогли бы? После всего, что с ними сделали, остаться добрыми? Я вот не знаю.
Последние из забытого мира
В Ольшанке, Иванчиково и Полячково ещё теплится эта странная, непонятная современному человеку жизнь. Жизнь без паспортов, пенсий, электричества и интернета. Жизнь, где главное богатство — чистая совесть и старинные иконы. Где огород важнее денег, а вера сильнее страха.
Эти деревни — будто застывшие островки прошлого посреди бурлящего настоящего. Здесь время течёт иначе. Здесь никто не спешит, не гонится за достатком, не переживает из-за курса доллара или цен на бензин. Здесь важны другие вещи: успеть прополоть огород соседке, напечь пирожков на день ангела, помолиться за тех, кто когда-то обидел.
Они доживают свой век тихо, незаметно. Молятся в своих домах за всех — за тех, кто их сослал, за тех, кто принял обратно, за соседей, которые относятся к ним с пониманием. И никогда не роптали на судьбу, хотя та не баловала их ни разу.
Может, они и правда последние носители какой-то особенной веры. А может, просто люди, которые так и не смогли простить государству сломанную молодость, но сумели простить всё остальное. Люди, для которых принципы оказались важнее комфорта, а совесть — дороже денег.
Когда последняя керосиновая лампа в этих домах погаснет навсегда, вместе с ней уйдёт целый мир. Мир, который современному человеку кажется чем-то невозможным, из книжек про старину. Но он есть. Пока ещё есть. И продолжает существовать в трёх маленьких деревнях Курской области, куда редко кто заезжает и откуда почти никто не уезжает.
Эти необычные места, эти забытые всеми уголки хранят в себе что-то очень важное. Что именно — сложно сформулировать. Но когда смотришь на этих стариков, живущих в домах без света, без паспортов, без связи с миром, невольно задумываешься: а что на самом деле нужно человеку для счастья? И правда ли мы, с нашими смартфонами, пенсиями и кредитами, живём лучше, чем они?