Звонок от Насти раздался в среду утром, когда Катя завтракала. Незнакомый номер, но голос она узнала сразу — лёгкий, немного капризный, с той интонацией избалованного ребёнка, которая не исчезает и в двадцать семь лет.
— Катюш, привет. Это Настя. Я вот по поводу квартиры звоню — мама сказала, вы договорились. Я думаю, на следующей неделе вещи привезти, ладно?
Катя несколько секунд молчала, глядя на закипающий чайник.
— Мы ни о чём не договаривались, Настя.
— Как? — голос стал растерянным, почти обиженным. — Мама сказала, что всё решено. Что ты не против.
— Мама ошиблась. Прости.
Она быстро попрощалась, сославшись на занятость, а потом написала мужу: «Не задерживайся вечером, нам нужно поговорить».
Алексей ответил через минуту одним словом: «Знаю».
Значит, уже в курсе. Значит, мать звонила ему раньше.
***
Однушку Кате оставил дед — Фёдор Михайлович, человек основательный и немногословный, всю жизнь проработавший на заводе и купивший эту квартиру ещё в девяностые, когда это стоило немыслимых по тем временам денег и требовало немыслимой же выдержки. Старый фонд, третий этаж, хороший район в десяти минутах от метро, высокие потолки с лепниной по углам. Дед сделал там ремонт своими руками лет пятнадцать назад — аккуратно, без изысков, но крепко и честно, как всё, что он делал. Дерево, побелка, старая плитка в ванной, которая почему-то до сих пор выглядела вполне прилично.
Когда деда не стало, Кате было двадцать восемь. Они с Алексеем только-только подписали ипотеку на новостройку — большую, светлую, на окраине города, с видом на стройку соседнего жилого комплекса и обещанием парка «в перспективе пяти лет». Ипотека висела над ними как постоянный фоновый шум: сорок две тысячи каждый месяц.
Однушка деда стала спасательным кругом. Они посчитали быстро и с облегчением: пятьдесят тысяч в месяц аренды — это больше ипотечного платежа. Это воздух. Это возможность не считать каждую покупку в супермаркете и не откладывать поход к стоматологу на потом. Нашли жильцов быстро — молодую пару, тихую, с хорошими рекомендациями от предыдущего хозяина, готовую въехать через две недели. Договор почти подписан, оставались формальности.
Галина Петровна, свекровь, узнала об этом месяц назад. Алексей упомянул за воскресным обедом, что Катина квартира почти нашла жильцов. Женщина тогда промолчала — только чуть поджала губы и переложила вилку с одного края тарелки на другой. Катя заметила этот жест, но не придала ему значения.
Зря.
***
Первый заход был пробным. Галина Петровна позвонила Кате в понедельник, как бы между прочим, в конце разговора сказала:
— Катюш, а ты знаешь, что Настенька сейчас комнату снимает? Каждый день полтора часа до работы.
— Знаю, Алёша говорил.
— Тяжело девочке.
— Да, непросто.
Пауза.
— Ну и вот я думала… ты же квартиру сдавать собираешься.
Катя почувствовала, куда клонится разговор, ещё до того, как прозвучало следующее слово.
— Галина Петровна, мы уже нашли жильцов.
— Ну это же не окончательно ещё, наверное?
— Окончательно. Договор подписываем на следующей неделе.
Свекровь вздохнула так, что Катя услышала это вздыхание через трубку отчётливо и полновесно. Но тему не продолжила. Попрощалась и повесила трубку.
Катя рассказала Алексею вечером.
— Слышишь? Она уже прощупывала почву.
Алексей поморщился.
— Ну мама есть мама. Не обращай внимания.
— Лёша, я обращаю. Потому что это не просто разговор — это начало.
Он не ответил. Смотрел в телевизор с видом человека, который очень хочет, чтобы всё само рассосалось.
***
Оно не рассосалось.
Через три дня после звонка Насти Галина Петровна приехала сама — без предупреждения, в воскресенье утром, с пирожными к чаю и с тем выражением лица, которое Катя за три года замужества научилась читать безошибочно. Это выражение означало: сейчас будет серьёзный разговор, и пирожные здесь исключительно для смягчения атмосферы.
Сели за стол. Алексей был напряжён — смотрел то на мать, то на жену, то в свою кружку. Катя разлила чай и стала ждать.
— Катюша, я хотела поговорить по-семейному, без обид, — начала Галина Петровна, тщательно выбирая каждое слово. — Настенька сейчас в трудном положении. Комната маленькая, хозяйка вредная, дорога длинная. Девочке тяжело.
— Я понимаю, — сказала Катя ровно. — Но мы уже договорились с жильцами.
— Да какие жильцы, — Галина Петровна мягко, но уверенно отмахнулась, — чужие люди. Сегодня договорились — завтра скандал, послезавтра съехали. А Настя — это семья. Она не доставит хлопот, я ручаюсь.
— Галина Петровна, дело не в хлопотах, — Катя старалась говорить спокойно. — Доход от аренды пойдёт на погашение ипотеки — нашей с Алексеем. Это не абстрактные деньги, это конкретный платёж каждый месяц.
— Так Настя тоже могла бы что-то платить.
— Сколько?
Свекровь немного замялась.
— Ну… символически. Тысяч десять, может.
— Аренда в том районе — пятьдесят. Разница сорок тысяч в месяц — это не символика, это почти весь наш ипотечный платёж. Я не могу себе этого позволить.
Галина Петровна посмотрела на неё с обидой и укором.
— Значит, деньги тебе дороже семьи.
Катя ответила тихо и без злости:
— Галина Петровна, если бы у вас была дача и вы решили её сдавать, а я попросила бы отдать её моей сестре бесплатно — что бы вы сказали?
За столом стало тихо. Алексей перестал делать вид, что его здесь нет, и поднял глаза.
Свекровь не ответила. Убрала взгляд в сторону и занялась своей чашкой.
— Это другое, — сказала она наконец.
— Почему другое? — спросила Катя.
Ответа не последовало.
Пирожные доели в относительном молчании. Галина Петровна уехала, сухо попрощавшись, без обычного «ну вы заходите, я борщ сварю».
***
Катя думала, что тема закрыта. Она снова ошиблась.
Алексей в течение следующих дней трижды возвращался к разговору — осторожно, с разных сторон, как будто искал формулировку, при которой она согласится.
— Может, пусть Настя платит двадцать пять? Хотя бы половину?
— Нет, Лёша.
— Мама звонила. Говорит, расстроена очень.
— Я вижу, что расстроена.
— Она говорит, ты жадничаешь.
Катя отложила книгу и долго смотрела на мужа.
— Лёша, ты сам-то как думаешь? Не мама — ты.
Он помолчал, потеребил рукав свитера.
— Я думаю, что ты права, — сказал он наконец, не глядя на неё. — Но мне тяжело это маме объяснить.
— Тебе не нужно объяснять это маме. Тебе нужно просто не раскачивать меня. Если ты со мной согласен — стой рядом, а не посередине.
Это, кажется, до него дошло. По крайней мере, на несколько дней разговоры прекратились.
***
Новый поворот случился неожиданно.
Катина подруга Оля, которая жила в том же дворе, что Галина Петровна, позвонила в пятницу вечером.
— Кать, я не хотела лезть не в своё дело, но ты должна знать. Я встретила твою свекровь на улице, мы разговорились. Она сказала соседке, что ты «зажала квартиру от жадности» и что «Алёшенька с такой женой намается».
Катя помолчала.
— Спасибо, что сказала.
Она сидела после этого разговора долго, глядя в окно. Вот, значит, как. Не просто семейный конфликт — уже разговоры с соседями, уже репутационная работа. Значит, Галина Петровна не собирается отступать.
И тогда Катя решила, что будет один финальный разговор. Спокойный, чёткий и последний.
***
Она позвонила свекрови сама — в субботу днём, когда Алексей уехал за продуктами.
— Галина Петровна, я хочу поговорить. Без обид, но честно.
— Слушаю, — голос был насторожённым.
— Я знаю, что вы расстроены. Я понимаю, что вам важно помочь Насте. Это нормально — вы мать, вы любите своих детей. Но я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. То, что вы сказали Насте — что мы договорились, что она может везти вещи — это было неправильно. Вы приняли решение вместо меня, не спросив. Как будто моё мнение не имеет значения. Как будто моя квартира — это просто ресурс, которым можно распоряжаться.
Пауза.
— Я хотела как лучше.
— Я верю. Но лучше для кого? Для Насти — да. Для меня и Лёши — нет.
— Дед твой небось не для того квартиру оставлял, — произнесла свекровь медленно, с расстановкой, — чтобы ты на ней наживалась.
Катя почувствовала, как что-то сжалось в груди. Дед. Фёдор Михайлович с его натруженными руками и привычкой называть её «моя Катерина». Он приходил на все её школьные спектакли. Учил менять прокладку в кране. Однажды ехал к ней через весь город с банкой варенья, потому что она пожаловалась по телефону, что заболела.
Она ответила тихо, но без дрожи:
— Дед оставил квартиру мне. Не потому что ему было всё равно — а потому что доверял. И я распоряжаюсь ею так, как считаю правильным. Оплачиваю ипотеку, строю свою семью, живу честно. Я думаю, он бы понял.
Галина Петровна молчала.
— И ещё, — добавила Катя. — Я прошу вас больше не обсуждать меня с соседями. Это некрасиво. И это вредит не мне — это вредит вашему сыну.
Трубку не бросили. Просто помолчали ещё немного, и свекровь произнесла сухо:
— Хорошо. Поняла тебя.
***
Через две недели в однушку въехали жильцы — та самая молодая пара, тихая и аккуратная. Катя передала ключи, подписала договор, получила первый платёж. Пятьдесят тысяч легли на карту, как и было условлено, и в тот же день она перевела ипотечный взнос.
Алексей наблюдал молча. Потом обнял её и сказал негромко:
— Ты была права.
— Я знаю, — сказала она без торжества.
— Мама успокоится. Просто ей нужно время.
— Пусть успокаивается. Я не обижаюсь.
Настя, как ни странно, написала сама — через неделю, коротко: «Катя, я нашла нормальную квартиру, переезжаю. Извини за ту ситуацию». Катя ответила: «Всё хорошо. Удачи на новом месте».
Вот и всё.
Где-то на другом конце города, в дедовой однушке с высокими потолками, новые жильцы распаковывали коробки. Катя представляла, как скрипит там паркет в коридоре — тот самый, который дед стелил сам, долго и тщательно, с той основательностью, с которой делал всё в своей жизни.
Она улыбнулась.
Дед бы понял.