Я работаю в отделе закупок уже пять лет. Коллектив у нас небольшой — семь человек. Все друг друга знают, и, кажется, даже любят. Но есть одна девушка, которую я долго не понимал. Катя. Она пришла к нам года три назад. Сначала мне казалось, что она просто нелюдимая. Не ходит на общие обеды, не улыбается, не шутит. Просто приходит, садится за свой стол, работает, потом уходит.
Я считал её высокомерной. Думал: «Ну, подумаешь, красный диплом, английский на уровне носителя. Что ты нам нос воротишь?»
Даже говорил жене: «Есть у нас одна — королева снежная ».
Жена отвечала: «Может, у неё трудности?»
Я отмахивался.
Всё изменилось в прошлом году. Мы работали над крупным проектом — нужно было закупить оборудование для нового цеха. Сроки горели. Катя отвечала за часть документации. И вдруг она перестала выходить на связь. Пропустила два дня, три, четыре. Начальник отдела, Игорь Петрович, психует, звонит ей — трубку не берёт.
— Андрей, ты с ней на одной волне? Сходи к ней домой, разберись.
Я поехал. Адрес нашёл в личном деле. Живёт в хрущёвке на окраине. Дверь открыла после третьего звонка. Катя была... другая. Волосы нечёсаные, под глазами синяки, осунулась, в старой футболке. Я её не узнал.
— Кать, ты чего? Ты болеешь?
— Ничего, — голос безжизненный.
— Работа стоит.
— Мне всё равно.
Я опешил. Это была не та Катя — умная, собранная. Передо мной стояла тень.
— Может, врача? — предложил я.
— Врач уже знает.
— Что значит знает?
Она помолчала, потом выдавила:
— У меня депрессия. Диагноз уже два года. Я лечусь, но иногда накатывает. Не могу встать, не могу думать. Извините.
Я не знал, что сказать. Купил ей продуктов в ближайшем магазине, оставил. Уехал.
В офисе я долго думал: говорить начальству или нет? С одной стороны, она подводит коллектив. С другой — если скажу, могут уволить.
Я сказал. Игорь Петрович выслушал, нахмурился.
— А справка есть?
— Я не спрашивал.
— Надо справку о допуске к работе.
— Игорь Петрович, это психиатрия. Люди боятся таких справок.
— А я боюсь трудовой инспекции.
Катя вышла на работу через неделю. Принесла справку от психиатра: «Рекомендовано амбулаторное лечение, трудоспособна с ограничением ночных смен». Игорь Петрович положил справку в стол.
Коллектив разделился. Женщины — Света, Таня — начали шептаться. «Сумасшедшая», «нестабильная», «надо было сразу брать здорового человека». Мужчины молчали.
Я пытался защищать.
— Она не опасна, — сказал я в курилке Свете.
— А что у неё в голове? Никто не знает. Вдруг она с топором на работу припрётся?
— Ты серьёзно?
Она пожала плечами.
Катя чувствовала отношение. Стала ещё тише, ещё бледнее. Смотрела в одну точку, перестала здороваться первой. Я иногда ловил её взгляд: там была бездна пустоты, от которой становилось не по себе.
Однажды вечером я задержался в офисе. Катя сидела за ноутбуком, не работала. Долго не решался подойти, потом сел рядом.
— Как ты себя чувствуешь?
— Нормально. Вы отчёт получили?
— Кать, не о работе. По-человечески.
Она вздохнула.
— А по-человечески — я чувствую себя мусором. Каждое утро заставляю себя встать, каждое движение — через силу. А вы все смотрите как на прокажённую.
— Я не смотрю.
— Ты один. Остальные — да. И я понимаю, что подвожу команду. Но я не могу.
Она не плакала. Глаза были сухие. Мне показалось, что они давно высохли.
Через месяц ко мне пришёл Игорь Петрович.
— Андрей, поговори с Катей. Её эффективность упала на 40 процентов. Мне жаловались клиенты на задержки.
— Она болеет.
— Я знаю. Но бизнес не может ждать.
— А что вы предлагаете? Уволить её?
— Предлагаю перевод на более лёгкий участок. Или на полставки. Иначе — вынуждены расстаться.
Я передал Кате. Она кивнула.
— Я согласна на полставки. Зарплаты хватит на жизнь.
— Кать, ты себя убиваешь.
— Я себя уже убила два года назад. Теперь просто доживаю.
Эти слова прозвучали так буднично, что я испугался.
— Ты говоришь о самоубийстве?
— Нет. О том, что надежда ушла. Но руки на себя не наложу — родителей жалко.
Я сидел, сжимал кружку. Хотел сказать что-то правильное, но не знал что.
Она перешла на полставки. Приходила с обеда, сидела до вечера. Работала медленно, но без ошибок. Коллеги перестали её замечать — она превратилась в элемент интерьера.
Я стал задерживаться, чтобы поболтать с ней о пустяках. О погоде, о сериалах, о том, как мне жена надоедает с ремонтом. Она слушала, иногда улыбалась уголками губ.
— Вот так бы жить, — сказала она однажды.
— Как?
— Когда есть с кем поговорить. Не о работе, а просто.
— Приходи к нам на дачу. Жена шашлыки жарит, дети бегают.
— Я вашим детям не нужна.
— Не говори глупости.
Она не пришла. Боялась.
Через полгода произошёл кризис. Игорь Петрович решил сократить ставки и попросил Катю написать заявление на увольнение по соглашению.
— Игорь Петрович, это дискриминация, — сказал я.
— Это оптимизация.
— Она больна, её нельзя увольнять.
— Медицинское заключение не запрещает увольнение по сокращению штата.
Я был в отчаянии. Катя восприняла новость на удивление спокойно.
— Я сама уйду. Ещё позором прикрывать не надо.
Она написала заявление по собственному.
Я собрал коллектив.
— Ребята, Катя уходит. Давайте скинемся на подарок.
— Зачем? — спросила Света. — Она же чужая.
— Она наша.
— С ума сошла? — спросила Света.
Я психанул.
— Да, сошёл. Но это моя проблема.
Купили ей ночник в виде облака.
На прощание я сказал:
— Кать, ты не виновата. Ты больна. Болезнь не выбирают.
— Спасибо, Андрей, — она взяла ночник и ушла.
Я больше никогда её не видел.
Звонил через год — трубку не взяла.
Соцсети молчали.
Света говорит: «Ну и фиг с ней, сама виновата».
Я молчу.
Не знаю, как ей помочь было.
Только ночник тот до сих пор стоит у меня в машине. На счастье.