Нам около 13-14 лет. Мы с родителями и с младшим братом любим отдыхать летом на Истринском водохранилище – одном из самых красивых водоемов Подмосковья: холмистые берега, просторные поля вокруг, смешанные леса, в основном белоствольные березы – ну просто земной рай. И вот, прихватив с собой палатку, надувную лодку и пару недель выходных, мы мчимся на истринские песчаные пляжи – в это лето так же, как и всегда. Старенькая машина забита до отказа людьми и вещами, в окно торчат удочки, в машине жарко – казалось бы, побыстрее доехать бы и плюхнуться в воду… эн нет же.
Где-то за Новым Иерусалимом машина ритуально делает небольшую остановку - и так каждый раз. Девочка-подросток в пестром сарафане вылезает из машины под неодобрительные возгласы родных: «Давай там побыстрее» - и бежит… к памятнику Антону Павловичу Чехову. Что он там делает – совершенно непонятно, вокруг ни жилья, ни каких-либо сооружений: просто обочина дороги и чуть в глубине на небольшом возвышении стоит бюст. Памятник старый, девочка молодая: она ловко собирает букет из полевых цветов и кладет к памятнику. Семья уже привыкла к ее чудачествам, это повторяется из года в год, как будто бы сей ритуал – составная часть лета, а Чехов – составная часть жизни этой девочки, то есть нас.
А однажды семья проводит лето в Таганроге, у родственников. Жара невыносимая – и все на пляже, кроме нас. Мы же каждый день, как на работу – в дом-музей Чехова, и так по десятому разу. «Вот это одержимость!» - скажете вы. Да, к 13 годам мы уже вызубрили все полное собрание сочинений Чехова, которое и было нашей первой сознательной покупкой на сэкономленные деньги. Мы еще не знаем его реальной биографии, но интуитивно чуем что-то очень близкое нам – близкое по отношению к жизни.
С той поры прошло более сорока лет и те счастливые поездки остались в далеком детстве. Сегодня мы сами живем там, где когда-то жил наш кумир – в Ялте. Времена меняются, но, очевидно, «паломнические» места - нет, и теперь ялтинский дом Чехова – одно из наших любимых. Мы уже знакомы с его биографией, но это знание только подтверждает интуитивно понятое еще в юности: Чехов интересен не столько своим творчеством, сколько отношением к миру и людям. А вот об этом отношении писать трудно и не потому, что жизнь у Чехова была непростой, а потому что непонятно его отношение к ней. Одним он видится пессимистом, другим – оптимистом; одни назовут его разочарованным в жизни, другие – романтическим флегматиком. Так кто же вы, доктор Чехов - циник или же романтик? А может и то, и другое?
С чего же начать свой рассказ о нем?! Быть может вот с этой истории из его жизни: однажды в обычном уличном туалете был найден кот, пообщавшись с которым Чехов со свойственным ему сарказмом произнес: «Кто бы мог предположить, что из нужника выйдет такой гений?!» Задаешься вопросом: а не себя ли самого он имел ввиду? Ведь кто бы мог подумать, что человек со столь сломанной судьбой выйдет из схватки с нею таким гением! А Чехов был несомненным гением – и не только потому, сколько и чего написал, но и по тому, как относился к жизни.
А ведь та его не жаловала – не то чтобы очень, но вполне достаточно для того, чтобы возненавидеть и ее, и окружающих. И тем не менее, вопреки расхожему мнению, приравнивающему Чехова к циникам, им не стал. Как, впрочем, он не стал и оптимистом: Чехов – это гибрид крокодила с райской птицей, ибо он - пессимистический оптимист. Вот вам и ответ: Чехов многим непонятен именно потому, что он не черный в белую полосочку, но и не белый в черную полосочку, а так, серединка на половинку. Ну а теперь поподробнее об этом самом чеховском пессимистическом оптимизме.
Безрадостное детство в родном Таганроге, которое, по его же собственным словам, «тошно и страшно вспоминать». Ранняя юность - еще жёстче: отец, мать и братья сбежали от кредиторов в Москву, предоставив разгребать финансовые дела шестнадцатилетнему Антону. Далее бедная московская молодость с копеечным заработком и оравой родственников за спиной, где отец разорился, мать стара, сестра не замужем, а браться медленно, но верно спиваются. Да, он практикующий врач, но медицину не жалует: «Все это противно, должен я вам сказать. Девочка с червями в ухе, поносы, рвоты, сифилис – тьфу!!!»
У него несомненный литературный талант, но с медицинской практикой он сочетается из рук вон плохо: «Что писатели-дворяне брали у природы даром, то разночинцы покупают ценой молодости», – это Чехов о самом себе. Добавим: и ценою здоровья. С ранней молодости он знал, что смертельно болен – но жалеть себя не приходилось. В 1890-х годах начали умирать его знакомые-сверстники с аналогичным диагнозом. В Остроумовской клинике ему сделали диаграмму легких: туберкулез поразил уже обе верхушки. В 1898 Чехов дал себе лет пять – не более, и принялся ждать смерти. Собираясь умирать, он начал приводить в порядок свои дела: финансы – и продал права на издание прозы; недвижимость – Чехов выставил на продажу любимое Мелихово, а заодно и участок в Гурзуфе; творчество – он уничтожил около трех сотен своих ранних рассказов; и, наконец, личную жизнь - построил в Ялте дом, разбил там сад и женился на актрисе О.Л. Книппер.
Да, подарки от жизни Чехов иногда получал, но за них жизнь драла с него двойную цену – не то что с других. Бизнесменом он оказался аховым и сделки с недвижимостью не принесли ему дохода: московские квартиры были съемными, дешево обставленными; имение Мелихово продали в рассрочку на несколько лет, и в итоге всей суммы Чехов так и не получил. Даже «поздний Чехов» продолжал работать. Вставал почти на рассвете и возился или с рукописями, или в саду. Да, он женат, но жена изменяет ему чуть ли не с каждым, делает аборты, а потом Чехов долго и дорого лечит последствия ее выкидышей от других. Да, мать и сестра живут с ним и, казалось бы, ухаживают за ним, однако это только кажется: сестра более заботится о том, чтобы распоряжаться его наследием, а мать переживает преимущественно за свое содержание…
Пребывание в Крыму не меняет положение вещей: Чехов не особо любит Ялту и Гурзуф, постоянно рвется отсюда подальше, но позволить это себе не может, потому что врачи говорят про «морской и горный воздух». В результате «морской воздух» добивает его окончательно: в Гурзуфе он живет прямо на самом берегу в крайне ветреном и сыром доме. Да, однажды он все же вырывается в Германию, а затем даже возвращается в любимую Москву – но на Новодевичье кладбище...
По жизни Чехов никогда не был один, и тем не менее он безмерно одинок. Он и в Ялту-то в сентябре 1899 года приехал не один, а с семейством: братом, матерью и сестрою. Да, здесь ему хорошо пишется: «Архиерей», «В овраге», «Невеста», пьесы «Три сестры» и «Вишневый сад» - весь «лучший Чехов» создан в небольшом, выстроенном в татарско-средиземном стиле доме под романтическим названием «Белая дача». Да, он известен как никто другой из именитых крымчан: после того как в «Русской Мысли» вышла его «Дама с собачкой», появилась мода на «доктора Чехова» и на ялтинской набережной стали прогуливаться курортницы с белыми шпицами…
Однако ему безумно одиноко и скучно, и он ложится спать в девять часов вечера. Его ялтинский дом – воплощение одиночества. Частая гостья здесь, переводчица Т. Щепкина-Куперник писала: «У Чеховых поражало меня всегда: откуда у этой семьи, начавшей жизнь в провинции, в мещанской обстановке, в бедности, явился такой огромный вкус и такое благородство и изящество? Ни одной вещи не было, которая бы резала глаз, ничего показного: какое-то внутреннее достоинство чувствовалось в доме и в обстановке Чеховых – как и в них самих».
Не обольщайтесь этими похвалами: речь идет не об вкусе, а о том, что этот дом никогда не выглядел как жилище преуспевающего писателя, довольного собой и своим творчеством: здесь не было ни дорого плюша, ни тяжелых диванов-шкафов-комодов, ни фарфоровых безделушек; здесь почти нет и книг, а только энциклопедии да медицинские справочники. В личном кабинете и спальне Чехова еще и сегодня все вещи лежат на тех же самых местах, где и были оставлены хозяином: слева «глубокоуважаемый шкаф», на стене саквояж, купленный по дороге на Сахалин, легкая мебель - и это все! Предметов искусства не наблюдается, если не считать двух абрамцевских шкафчиков и работ Левитана – нет признаков «богемы», ну а фотографии повесила на стену Мария Павловна уже после смерти брата... Не это ли есть проявление скептицизма по жизни, выраженного в мелочах?.. Или же все же это осторожный оптимизм?
И ялтинский дом в этом ничем не отличается от другого чеховского жилья: домов в Сумах, в Мелихово, в Гурзуфе и в Москве. Доктор Чехов не держал в своих жилищах ничего, что хотя бы издали можно было бы соотнести с его биографией - и это поражает. Чехов не идентифицировал себя ни с вещами, ни с обстоятельствами своей жизни, но только с внутренним миром. И поэтому хотя жизнь и давила на него, она не смогла его сломать. Поведению его легкомысленной жены дивились все, но Чехов называл ее «Собака моя» и просил приезжать. То же самое он мог бы сказать и о своей жизни: «Собака моя, приезжай», - она у него действительно была собачья, но он ее любил! Не это ли и есть принятие и любовь?.. Или же нет?
А чего стоит его заявление, что «Чайка» и «Вишневый сад» - это комедии?! Частенько в этом усматривается цинизм, что совершенно не так: то не цинизм, а самоирония, а это две большие разницы. Его предавали и не раз, его использовали, а он продолжал заботиться – без излишних ожиданий, но и без осуждений. Ироничный и даже саркастичный, он славился здравостью суждений и трезвым взглядом на жизнь, никогда не терял присутствия духа и чувства юмора - да, окружающие часто принимали это за «тактичный скептицизм», но все много серьезнее. Не это ли и есть подлинный романтизм?.. Или же все же это цинизм?
Пожалуй, Чехов, если бы не был Чеховым, то мог бы стать Гамлетом: он не подносил к губам чашки с чаем, не задавшись вопросом о том «Быть или не быть». Где там бедный Йорик? Несмотря на весь своей видимый сарказм, Чехов, очевидно, не раз примерял на себя костюм Гамлета, ну а шпага Датского принца точно стояла в его шкафу – просто музейщики потом ее убрали, ибо она не вязалась с его искусствоведческим образом. Не это ли и есть романтизм? Но при этом он никому ничего не навязывает и не позволяет себе ни грамма морализаторства!
Музейщики не успевают рассказывать офигевающим от чеховских фото экскурсантам, что на каждой фотографии он – разный, да настолько, что порой узнать его невозможно! Что это – многоликость или же отсутствие какого-либо образа себя, любимого?!
На своих страницах он сварил хорошую кашу, с маслицем и перчинкой - кашу из самых разных человеческих пороков и подал ее на стол современникам: «Нате вам, господа хорошие, кушайте на здоровье. Ах, не нравится? Несъедобно на вкус и неаппетитно на вид? Так ведь именно этим вы и живете!» Не это ли и есть выражение жизненного пессимизма? А как же тогда быть с его безграничной любовью к человеку?! Так может у Чехова все сложнее и глубже?!
Да, у него все много сложнее и глубже: он и не оптимист, и не пессимист; не циник и не романтик - все эти характеристики слишком поверхностны для него. На своей собственной шкуре Чехов изведал, что жизнь - она зверушка полосатая, и являет собой все: и пасть крокодила, и голос райской птицы. Возможно, как никто другой, он понимал невозможность убрать из живой жизни один цвет – черный – и оставить только белый, ибо вот такое оно, целостное тело жизни: черно-белое в бело-черную полоску. В жизни есть место для всего: для маленькой зверушки и для большого зверя; для радости и для горя. И он не стремился вычеркнуть одни события и притянуть другие; не называл одни «плохими», а другие «хорошими» - ибо знал, что в любой ситуации, даже самой «черной», есть что-то «беленькое», и наоборот. Это и есть так называемый «чеховский парадокс человеческой натуры», или же его пессимистический оптимизм. А попросту говоря – принятие того, что есть, таким, каково оно есть!..
Он так жил, и он так умер - принимая. Около часа ночи 2 июля 1904 года в отеле немецкого курорта Баденвейлер доктор Чехов проснулся от удушья и впервые в жизни вызвал к себе самому врача. Жена побежала колоть лед для компресса, в надежде остановить кровотечение, но остановил ее он сам: «На пустое сердце лед не кладут». Иронию мужа Книппер-Чехова не оценила, как и не оценила всю пессимистически-оптимистическую прелесть последующих событий. Прибывший коллега осмотрел пациента, ничего не сказал, а только велел подать шампанского. Все поняв, Чехов сел на постели, сказал тому по-немецки: «Я умираю», - и повторил то же самое по-русски для жены. «Давно я не пил шампанского» - произнес он и через несколько минут умер.
Незадолго до его смерти, Книппер-Чехова спросила мужа, что же такое жизнь. «Ты спрашиваешь, - ответил Чехов, - что такое жизнь? Это все равно что спросить: что такое морковка? Морковка есть морковка, и больше ничего неизвестно». В этом ответе и в этой «морковке» – весь секрет его гения, его принимающего пессимистического оптимизма…
Так да здравствует морковка!