Осенью 1918 года американская армия столкнулась с неприятной проблемой. По лагерям шла "испанка": солдаты заболевали, люди умирали, командование нервничало, врачи пытались понять, что вообще происходит. И вопрос был не философский, не академический, не для конференции с кофе-брейком. Вопрос был простой: как эта штука передается?
Сегодня мы привыкли, что если где-то появляется грипп, то ответ уже как будто заранее известен. Больной человек выделяет вирус, другой человек его вдыхает, вирус размножается, начинается болезнь. Все красиво, понятно, почти как в школьной анимации: маленькие шарики летят из одного носа в другой, а потом победоносно захватывают организм. Наука любит такие картинки: они хорошо смотрятся на плакатах.
Но в 1918 году военные врачи действовали проще. У них еще не было привычки прятать простой вопрос под тридцатью слоями терминологии. Они рассуждали почти грубо, по-солдатски: если грипп заразен, значит надо взять материал от больного и передать его здоровому. Если здоровый заболеет - значит передается. Если не заболеет - значит что-то в этой модели не так.
И группа врачей, связанная с Милтоном Розенау, поставила именно такой опыт: брали выделения из носа и горла больных гриппом. Причем не какие-то старые, высохшие, условные, а свежие. Вводили их здоровым добровольцам в нос, в горло, в глаза. Брали кровь больных. Использовали фильтрованные и нефильтрованные материалы. Потом дошли до совсем прямого варианта: больных сажали рядом со здоровыми, лицом к лицу, и просили кашлять им прямо в лицо.
Да, именно так. Не метафорически. Больной человек кашляет здоровому человеку в лицо, чтобы проверить, передается ли грипп.
Сегодня такое описание звучит почти неприлично. Комитет по биоэтике упал бы в обморок, потом встал бы, написал восемь протоколов, снова упал в обморок и запросил грант на изучение своей травмы. Но тогда была война, солдаты, смерть, эпидемия, и люди хотели понять, что происходит на самом деле.
Результат оказался очень неудобным: грипп не передался.
Не "передался слабо". Не "передался, но не у всех". Не "появились легкие симптомы, требующие дальнейшего анализа". А просто не получилось воспроизвести болезнь. После всей этой прямолинейной, почти варварской проверки ожидаемой картины не возникло.
Есть тут еще один момент, который обычно вообще не обсуждают. Люди тогда, особенно солдаты, были психологически совсем другими испытуемыми. Они не жили в современной культуре, где человек заранее знает, чего надо бояться, какие симптомы у него должны появиться, как выглядит "заражение" и на какой день положено прислушиваться к горлу. Солдату 1918 года, вероятно, просто сказали: вот опыт, стой, терпи. Он не сидел потом с телефоном и не гуглил: "первые признаки гриппа после контакта с больным". У него не было форума тревожных пациентов, умных часов, графика вариабельности пульса и внутреннего сценариста, который за ночь способен написать ему половину симптомов.
Если бы такой опыт провели сегодня, я почти уверен, какой-то процент симптомов появился бы уже от самого ожидания. Двадцать процентов? Тридцать? Может меньше, может больше. Но современный человек, которому официально сказали: "сейчас мы будем вас заражать гриппом", - это уже не чистый биологический объект. Это маленький театр психосоматики, тревоги, внушения и культурных ожиданий. Он может начать кашлять не потому, что заразился, а потому что ему только что объяснили, что он должен бы заразиться.
И на этом фоне нулевой результат тех старых опытов выглядит еще страннее. Потому что если бы грипп был такой простой и легко передающейся штукой, как нам обычно рассказывают, то прямое внесение свежего материала от больных, кровь, слизь, кашель в лицо - все это должно было дать хотя бы какую-то заметную волну клинической болезни. Особенно на фоне настоящей эпидемии. Но ее не получили.
Самое интересное начинается дальше: казалось бы, после такого результата наука должна была сказать "подождите, у нас тут что-то не сходится, давайте повторим, давайте проверим в других условиях, давайте разберемся, почему прямой опыт не работает".
Но история пошла по другому пути. Сначала появились лабораторные штаммы. Потом культуры. Потом серология. Потом тесты, титры, антитела, PCR, "лабораторно подтвержденная инфекция", challenge studies, surrogate endpoints и прочая цивилизованная роскошь. Вопрос постепенно стал выглядеть гораздо умнее. Но одновременно он стал менее прямым.
Раньше спрашивали: заболел человек или нет?
Теперь все чаще спрашивают: нашли ли мы у человека маркер, который в рамках нашей модели считается признаком инфекции?
Но это не одно и то же!
Человек без симптомов, у которого что-то нашли в анализе - это не больной гриппом в нормальном человеческом смысле. Это человек, у которого лаборатория обнаружила то, что умеет обнаруживать. "Бессимптомный носитель" образца 2020 года, ага))
Может быть то, что обнаружили, это важно. Может быть, это что-то значит. Но это не то же самое, что клиническая болезнь.
Вот здесь и возникает главная странность. Самый прямой опыт был поставлен более ста лет назад. Он дал отрицательный результат. А потом, вместо того чтобы снова поставить такой же простой, грубый, но понятный опыт, наука ушла в сторону все более сложных лабораторных моделей.
Можно, конечно, сказать, что так и должна развиваться наука. Методы становятся точнее, приборы лучше, модели сложнее. В этом есть правда. Но есть и другой вариант: иногда сложность появляется не потому, что вопрос стал глубже, а потому что простой вопрос дал неудобный ответ.
И этот простой вопрос до сих пор висит в воздухе: если грипп настолько заразен в прямом смысле, почему самая известная серия чистых человеческих опытов с материалом больных не смогла вызвать грипп у здоровых?
Можно спорить о деталях. Можно говорить, что добровольцы уже имели иммунитет, что был не тот момент болезни, не тот способ передачи, не тот штамм, не та влажность, не тот угол кашля и не та фаза Луны. Человеческий ум великолепен в спасении любимых теорий.
Но отрицательный результат остается отрицательным результатом.
И если уж быть честными, история выглядит не так, как ее обычно подают. Не было такого, что простую заразность гриппа однажды прямо доказали, а потом на этом фундаменте построили современную вирусологию. Скорее наоборот: когда простую заразность попытались проверить самым прямым способом, она не подтвердилась. А потом фундамент стали усиливать уже другими вещами - эпидемиологией, лабораторными маркерами, животными моделями, искусственными заражениями подготовленными штаммами.
Все это может быть полезным. Все это может что-то показывать. Но это уже не тот самый чистый вопрос: больной человек передал свой свежий материал здоровому - заболел ли здоровый гриппом?
И на этот вопрос история дала удивительно неудобный ответ: не заболел.
За более чем сто лет после экспериментов Розенау никто так и не повторил тот же самый чистый человеческий опыт в его исходной форме. Не challenge study с лабораторно подготовленным штаммом. Не PCR-модель. Не "лабораторно подтвержденную инфекцию". Не искусственно выращенный материал с заранее подобранной дозировкой.
А именно простой, почти грубый вопрос: свежий материал от больного человека -> здоровому человеку -> возникает ли клинический грипп?
Наука за это время научилась редактировать геном, пересаживать органы, выращивать эмбрионы in vitro, создавать mRNA-платформы и фотографировать черные дыры. Но повторить самый прямой опыт по инфекционности гриппа почему-то так и не собралась.
А дальше возникает любопытный вопрос: если настолько базовая вещь - прямая инфекционность гриппа - за сто с лишним лет так и не получила современного чистого человеческого подтверждения, то насколько вообще надежен наш "общеизвестный" фундамент знаний?
Сколько вещей из того, что мы якобы "знаем с детства", существует не потому, что их постоянно перепроверяют прямыми опытами, а потому что система однажды пришла к удобному консенсусу и дальше начала строить этажи уже поверх него?