Я никогда не шила одежду для кукол. Это важная деталь, потому что обычно в таких историях всё начинается красиво маленькая девочка сидит у окна, шьёт крошечное платье для куклы, аккуратно подгибает подол и уже в семь лет понимает своё предназначение.
У меня было не так.
Я не шила куклам платья, не мастерила им пальто из маминых лоскутков и вообще не проявляла той трогательной детской тяги к текстильному творчеству, которую потом удобно вписать в биографию. Более того, трусы и фартук на уроках труда у меня тоже остались недошитыми, то есть если бы судьба тогда собирала доказательства, что мне надо связать жизнь со швейной машинкой, у неё был бы довольно слабый пакет документов.
Но судьба, как известно, не всегда работает с доказательствами. Иногда она просто ждёт удобного момента и потом говорит: «Ну что, пойдём».
Моя юность пришлась на время, когда вещи нельзя было просто купить. Сейчас это даже трудно объяснить так, чтобы звучало не как рассказ из музея быта, но тогда вещь не покупали — её добывали, доставали или искали через знакомых, покупали у фарцовщиков, приносили домой с таким видом, будто это не кофта, а секретные документы.
Или делали сами.
Поэтому я довольно рано усвоила простую формулу если ты увидела вещь, и тебя устраивает её вид, размер и цена, надо брать и не выделываться, потому что такое совпадение — это уже не покупка, а почти метеорологическое явление. Редкое, нестабильное, требующее благодарности.
Проблема только в том, что жизнь даже одно условие из трёх выполняет не слишком часто. Вид не тот или размер почти, но не совсем или цена такая, будто вместе с платьем продают маленький участок земли, и тогда постепенно понимаешь если хочешь, чтобы вещь хотя бы примерно соответствовала реальности, придётся брать эту реальность в свои руки.
Мне в этом смысле повезло потому что моя мама умела шить и вязать и это не в формате «пришить пуговицу и героически устать», а по-настоящему. Она могла сделать вещь, именно вещь — не компромисс, не временное решение, не «ну дома сойдёт», а нормальную, красивую, носибельную вещь, у которой был вид и характер.
Моё детство пришлось как раз на то время, когда моя мама вместе с мамой моей подруги осваивали разные виды домашней магии. Сначала вязание крючком уверена наверняка где-то дома до сих пор лежит коробочка с образцами — эти маленькие квадратики, кружочки, цветочки, которые вроде бы ничего не значат, но выглядят как архив чьего-то упорства. Потом они освоили вязание на машинке.
И не на какой-нибудь кругловязальной китайской ерунде, которая бодро обещает носки за пять минут и потом превращает пряжу в нервный срыв. Нет. Это была вязальная машинка «Нева-5». Очень серьёзная вещь, почти станок. У неё был вид предмета, который не собирается развлекать хозяйку, а требует уважения, места и нормального подхода.
Мама с ее подругой ходили на курсы и не просто посмотрели пару советов и решили, что разберутся по ходу дела, а именно ходили учиться. Покупали у проверенных людей пряжу. Проверенные люди тогда были отдельным институтом. Сейчас у нас есть отзывы, рейтинги, карточки товара, а тогда был человек, про которого кто-то сказал: «У неё хорошая пряжа». И всё, этого было достаточно, чтобы включилась цепочка доверия.
Пряжу приносили домой, перематывали на специальной моталке. Это вообще отдельная картина из детства моталка стоит, нитка идёт, клубок растёт, взрослые сосредоточены. В этом было что-то почти производственное, только на кухне. Дом на какое-то время превращался в маленькую фабрику, где никто не получал зарплату, зато все были одеты лучше, чем позволяла торговля.
И они вязали превосходные вещи - юбки, джемпера, шапки, береты, рейтузы. Нормальные, красивые, продуманные вещи, которые не выглядели как «сделано дома от безысходности». Наоборот, часто именно магазин рядом с ними выглядел как человек, который пришёл без подготовки.
У меня были восхитительные чёрные шерстяные ажурные колготы. Я ходила в них в институт. Сейчас я понимаю, что это звучит почти неправдоподобно шерстяные, ажурные, чёрные, колготы — и всё это одновременно, но они были и были прекрасные. Жалко, что фотографий не осталось хотя, может быть, это даже правильно. Некоторые вещи лучше живут в памяти, потому что память умеет не портить свет и не делать глупое лицо в кадре.
Мама не только вязала. Она ещё и шила себе вещи. У неё был восхитительный домашний халат — именно восхитительный, не просто халат. Такой, в котором человек не «доносил дома старое», а выглядел так, будто домашняя жизнь тоже заслуживает уважения. Было прекрасное шифоновое платье. Лёгкое, женственное, взрослое — из тех вещей, которые ребёнок воспринимает почти как доказательство существования другой, более красивой жизни.
А ещё была белая блузка из батиста. Вот она занимала в моей личной истории особое место потому что я её стащила. Не навсегда, конечно, но достаточно уверенно, чтобы тайком увезти в пионерский лагерь и блистать на дискотеке. Блистать — это не преувеличение. В лагере, где у всех примерно одинаковые чемоданы, одинаковые сандалии и одинаковая тоска по дому, белая батистовая блузка была не просто одеждой. Это была заявка и почти сценический костюм.
Теперь, я думаю, понятно, что у меня просто не было выбора.
С одной стороны, я лично не проявляла раннего швейного гения. Куклы остались без гардероба, фартук на трудах — без финала, трусы — вообще отдельная педагогическая неудача. С другой стороны, вокруг меня всю жизнь происходило постоянное превращение ниток и ткани в вещи. Я видела, что одежда не обязательно появляется из магазина. Она может появиться из рулона ткани, мотка пряжи, выкройки, терпения и человека, который почему-то верит, что справится.
И когда в девятом классе нас отправили в УПК, всё окончательно встало на свои места. УПК — это учебно-производственный комбинат, такое место, где советские старшеклассники должны были овладеть профессией. Звучало серьёзно, почти как взрослая жизнь, только с журналом посещаемости. Там даже разряд давали, то есть ты ещё вчера списывал алгебру, а сегодня государство уже как будто слегка намекает пора быть полезной единицей народного хозяйства.
Когда распределяли профессии, мне, конечно, хотелось попасть в машинистки. Это казалось приличным вариантом сидишь за столом, печатаешь, машинка стучит, у тебя какая-то ясная канцелярская судьба. В этом была определённая романтика приемная большого начальника, я в красивом платье, прическа, текст, клавиши, аккуратные листы, но профессия машинистки мне не досталась. Видимо, туда успели более проворные люди, у которых с судьбой были лучше налажены переговоры.
А всех, кто, как я, остался не у дел, записали в швеи.
Вот так не через призвание, не через вдохновение, не через красивую сцену с солнечным лучом на катушке ниток. Просто распределение закончилось, свободных мест больше не было, и судьба, даже не переодеваясь, сказала: «Ну, ты поняла».
И я поняла.
С учётом маминой вязальной машинки, батистовой блузки, недошитого школьного фартука, дефицита, фарцовщиков, разной пряжи, чёрных ажурных колгот и всей этой огромной бытовой истории, в которой вещи не покупались, а возникали усилием воли, это было уже не случайное распределение.
Это был приговор с мягкой обивкой.
Вы думаете, я стала швеёй, портным или закройщиком? Спойлер: нет. Я не стала, но шитьё прочно вошло в мою жизнь. Мой путь оказался гораздо более закрученным, чем обычная строчка "зигзаг".
Если хотите об этом узнать, подписывайтесь на мой канал и читайте продолжение этого рассказа. Всё только начинается!»