Анна всегда ненавидела звук собственного ключа в замке. Три оборота — и ты внутри клетки. Она вошла в прихожую, где горела тусклая лампочка под пыльным плафоном, и сразу почувствовала знакомый запах старости и камфоры.
— Екатерина Аркадьевна, вы как тут? — голос прозвучал неестественно бодро, фальшиво.
В большой комнате, заставленной полированной стенкой с хрусталем, сидела старуха. Она смотрела прямо перед собой, в выключенный телевизор, черный экран которого отражал двух женщин: одну — живую, другую — уже почти призрак.
— А, это ты, — проскрипела Екатерина. — Я все думаю... Думаю про нож.
Анна замерла на полусогнутых, стягивая сапог. Сердце пропустило удар.
— Какой нож, мама? — спросила она, делая вид, что борется с молнией. Слово «мама» давалось ей с трудом. Оно застревало в горле, как рыбья кость.
— Которым ты Сашку...
Старуха запнулась и замолчала. Анна выпрямилась. В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая только шипением старого радиатора. Екатерина Аркадьевна вдруг сморщилась и заплакала, мелко и жалобно.
— Где мои таблетки? Кто ты? Я не помню, где таблетки, девушка...
Анна выдохнула и, щелкнув выключателем, зажгла верхний свет. Екатерина зажмурилась от яркой люстры.
— Это я, ваша невестка, Аня.
— Аня... — повторила старуха, и в ее мутных глазах мелькнуло что-то осмысленное, холодное. — Я помню.
Это была пытка. Каждый день. Анна ждала, когда этот мозг, пораженный атеросклерозом, окончательно перегорит, как старая проводка. Восемь лет. Восемь лет она терпела присутствие этой женщины в своей жизни.
Все началось не тогда, когда погиб Александр. Нет, все началось за год до его смерти. Они тогда жили в этой же квартире, и Александр пил. Пил страшно, превращая ночи в филиал ада. Екатерина Аркадьевна, сама того не желая, стала для Анны не свекровью, а тюремщицей. Уйти было нельзя: свекровь, педагог с тридцатилетним стажем, умела говорить так веско и правильно, что Анна чувствовала себя дезертиром. «Жена должна быть с мужем до конца». И она была.
В ту ночь Александр снова пришел пьяный. Он разбил ту самую фарфоровую балерину, которую Анна купила на свою первую стипендию. Это была последняя капля. Но удара не было. Был просто несчастный случай. На кухне гора грязной посуды. Он поскользнулся на луже, которую сам и разлил. Анна просто... не подала ему руку. Она смотрела, как он хватается за край стола, как нож с грохотом падает на пол, и отошла в сторону. Врачи потом сказали: удар виском об угол столешницы. Несовместимо с жизнью. Екатерина Аркадьевна белугой выла на груди у сына, а Анна стояла и смотрела на нож, валяющийся в луже апельсинового сока. Просто нож. Просто несчастный случай.
Оправдывая себя, Анна возложила на плечи бремя заботы. Екатерина тогда сказала ей, глядя сухими глазами: «Ты теперь мне как дочь. Мы должны держаться вместе». Анна согласилась. Она думала, что искупит тот миг, ту секунду бездействия. Но она не учла, что деменция — зверь хитрый. Болезнь жрет память слоями. Сначала исчезли дни рождения, потом имена соседей, потом рецепты пирогов. Но ядро, самое страшное, осталось нетронутым.
Через неделю после случая в прихожей Анна пришла с ночной смены. На кухне горел свет. Екатерина Аркадьевна сидела на стуле и методично резала картошку. Миллиметр к миллиметру. Тоньше. Еще тоньше.
— Екатерина Аркадьевна, ночь на дворе!
— Так ведь Сашка с рыбалки вернется голодный, — не оборачиваясь, ответила старуха. — А ты, Настя, иди спать. Я сама.
У Анны волосы зашевелились на затылке.
— Кто такая Настя?
— Ты, — спокойно сказала старуха. — Наконец-то пришла. А то Сашка тебя заждался. Иди, скажи ему, чтобы инструмент с порога убрал.
Анна медленно опустилась на табурет. Ей стало по-настоящему страшно. Не за старуху — за себя.
— Екатерина Аркадьевна, Саши нет. Он умер. Восемь лет назад, — отчеканила она, словно пытаясь пробить ледяную корку безумия.
Старуха повернулась. Нож дрогнул в ее руке. Впервые за эти дни ее взгляд стал чистым, пронзительным и совершенно безжалостным.
— Я знаю, что он умер. Я всё знаю, Анечка.
Сердце Анны упало в пятки. Так началась кульминация ее личного ада. Старуха балансировала на грани. Минутами она была беспомощным ребенком, а через секунду — безжалостным инквизитором, который помнил каждую деталь того вечера.
— Я ведь тогда не спала, — тихо сказала Екатерина, помешивая суп, который уже давно убежал. — У меня сердце прихватило. Я слышала, как он упал. И слышала тишину. Ты молчала. Ты очень долго молчала, прежде чем вызвать скорую.
Анна стояла, вцепившись в дверной косяк. Пальцы побелели.
— Вы ничего не докажете. Это бред. У вас диагноз, — зашептала она, словно оправдываясь. — Вас никто не послушает.
— А мне и не надо никому рассказывать, — старуха улыбнулась беззубым ртом. — Мне достаточно, чтобы ты знала, что я знаю.
Вот он, приговор. Не судебный, а гораздо страшнее. Пока Анна меняла ей памперсы, поила с ложечки, выносила утку, она каждый раз видела в глазах свекрови немой укор. Болезнь прогрессировала, и старуха почти перестала разговаривать. Но иногда, по ночам, она пела колыбельные маленькому Саше, а потом начинала кричать: «Не стой, помоги ему!».
Анна исхудала. Соседи жалели ее: «Наша святая Аннушка, тащит такую обузу». А «обуза» тем временем превратила жизнь Анны в филиал преисподней.
Развязка наступила в день, когда Анна не выдержала. Она вернулась домой и увидела, что Екатерина Аркадьевна сидит на полу в коридоре и пытается собрать осколки той самой разбитой статуэтки, которые Анна много лет назад спрятала в дальний ящик. Старуха нашла их.
— Острая... — бормотала Екатерина, перебирая фарфоровые края. — Как тот нож.
Анна схватилась за голову. Этого не может быть. Откуда она знает про нож? Она ведь не видела! И тут Анна поняла: «не видела» — это ложь, которой она кормила себя восемь лет. Всевидящее око умирающей старухи зафиксировало всё.
Анна порывисто стала собирать осколки, вырывая их из немощных пальцев. Она больше не могла этого терпеть. Нужно было решаться. Уехать, оставить ее, пусть соцработники разбираются. Хватит.
Она резко встала, чтобы пойти и вызвать такси. И вдруг почувствовала резкую, обжигающую боль в ноге. Екатерина Аркадьевна, которую она считала парализованной, вцепилась мертвой хваткой в ее лодыжку и с силой, порожденной безумием, воткнула длинный осколок фарфоровой балерины ей в щиколотку.
Анна взвыла и рухнула на пол. Кровь хлынула на линолеум. А старуха, приподнявшись на локте, смотрела на нее ясным-ясным взглядом.
— Вот теперь ты никуда не уйдешь, доченька, — прошептала она. — Теперь мы обе здесь. Вместе. Навсегда.
Анна попыталась отползти, но боль была адской. Телефон остался в сумке у двери. Нога не слушалась. А старуха вдруг легла на пол рядом с ней и, свернувшись калачиком, погладила ее по голове своей высохшей, легкой, как пух, рукой.
— Не плачь, Анечка. Перемелется — мука будет. Я тебя никому не отдам. Ты — мой грех. Мой последний грех на этой земле.
В квартире воцарилась звенящая тишина. Часы на кухне остановились. За окном занимался серый промозглый рассвет этого маленького городка. Две женщины лежали на полу старой хрущевки, связанные друг с другом нерасторжимой цепью вины, долга и мучительной, извращенной любви, больше похожей на смертельную болезнь. У всего есть срок давности, но только не у ненависти, которая притворилась семьей. Конец.