Путь, обозначенный в заголовке сегодняшнего материала, проходит главный герой повести.
Снова мне встретилась история, где повествование идёт от первого лица (в последнее время стали встречаться такие книги). Несмотря на то, что я больше люблю читать книги, написанные от третьего лица, «Шепчущий из тьмы» оказался для меня привлекательным.
Не часто читаю фантастику (а хотелось бы чаще). Научную фантастику — ещё реже. После знакомства с повестью пошла искать отзывы на неё. В основном они о мире, в ней изображённом. О закрученности сюжета, его интриге. Возможно, любители фантастики меня не поймут, но я люблю такие истории не из-за их мироустройства. Мне интересны в них персонажи. Персонажи, оторванные от привычного быта. Персонажи, которые находятся вне времени.
В повести «Шепчущий из тьмы» меня заинтересовал герой-рассказчик. Что он чувствует. Как мыслит и рассуждает. Как, выныривая из одного состояния, погружается в другое.
Герой повести проходит четыре этапа.
Легенды и предания
Он говорит о жутких существах, тех самых Пришлых, как о персонажах легенд.
«Согласно самым ранним легендам, жуткие твари нападали лишь на тех, кто осмеливался нарушать пределы их владений, но вот более поздние поверья рассказывали о том, что они высказывали любопытство в отношении людей и даже высылали тайные отряды слежения за поселенцами <...> И ещё рассказывали о странных жужжащих голосах, явно копирующих человеческую речь».
Сами же те твари — «порождение не земного мира».
Герой-рассказчик, специалист по фольклору, ставит миф о них в один ряд с другими мифами и легендами и спорит со своими оппонентами. Но ему случается встретить человека, который опровергает его взгляды и пишет ему нетривиальные письма.
Интересно, что не в тварях и потусторонних существах дело. А в человеке (главный герой долгое время думал, что общается с человеком). Эта переписка повлияла на героя больше, чем существование неподалёку инопланетных существ.
Доверие и исследовательская страсть
Герой знакомится с существами заочно. Через письма Эйкли, которому он поверил:
«… я необъяснимым образом поверил в полное здравомыслие и искренность Эйкли, как и в его противостояние с некими реально существующим и весьма загадочным феноменом, который он не мог объяснить никак иначе, кроме как призвав на помощь свое буйное воображение. Все обстояло совсем не так, как ему казалось, размышлял я, но, с другой стороны, эта тайна требовала тщательного расследования».
Герой-исследователь знает, что нельзя слепо верить изложенному в письмах. Ему хочется разобраться. При этом он оказывается во власти человека, который заставил его усомниться в собственных убеждениях.
Он втянут в ловушку, но пока ему в ней хорошо. Его манят тайны:
«Вытащив фотографии из конверта и взглянув на них, я испытал ужас от внезапной близости к запретному знанию; ибо, невзирая на размытость большинства снимков, они источали некую сатанистскую власть внушения, и власть эту усиливал факт их несомненной подлинности — как оптического доказательства реальности запечатлённых объектов и результата объективной передачи странных изображений без предвзятости, искажения и фальши».
Ещё чуть-чуть (обойдёмся без спойлеров) и герой-рассказчик придёт к следующему:
«Мой мозг пришёл в смятенье — если раньше я пытался дать загадочным вещам разумное толкование, то теперь начал верить в самые противоестественные и неправдоподобные чудеса».
Неужели около 20 страниц книги достаточно, чтобы герой из скептика превратился в верящего в чудеса? В мире Говарда Лавкрафта достаточно.
«… ужасный союз между человеком и безымянной бесконечностью со времён глубокой древности прошёл несколько стадий».
Герой-рассказчик тоже прошёл несколько стадий.
Эйкли не ограничился фотографиями. Прислал герою фонографическую запись, которая производит на него сильное впечатление:
«Мне, посвящённому в события, на фоне которых была сделана эта запись, и услышавшему её собственными ушами, жужжащий голос внушил невыразимый ужас».
Запись записью, но дальше снова Эйкли, который мало того, что писал письма дрожащим почерком, так ещё и просит, чтобы герой-рассказчик не присылал письма на прежний адрес.
Рассказчику становится ещё тревожнее. Он начинает переживать не из-за странных существа. Он переживает за человека, с которым уже долгое время общается по переписке. Вновь мысль о человеческом в повести звучит отчётливее, чем о фантастическом.
«К этому времени моё отношение к происходящим событиям изменилось — они вызывали у меня теперь не просто научный интерес, но и глубоко личное чувство тревоги».
Существовал ли Эйкли на самом деле, с кем переписывался герой-рассказчик и кто стоит за этими письмами? Почти с самого начала их переписки меня не отпускали эти вопросы. С каждым письмом посыл Эйкли становился всё более манипулятивным.
Например, Эйкли писал ему:
«Не ввязывайтесь в это, Уилмарт, — всё обстоит куда хуже, чем мы с вами думали. Теперь они не позволят мне переехать в Калифорнию — они хотят забрать меня живым».
То есть герою предлагают как бы отстранится и при этом же рассказывают о том, как всё плохо и страшно.
Буквально через несколько страниц страшное оказывается вовсе не страшным, а вполне дружелюбным. Остаётся вопрос, для чего такие качели в письмах устраивает некий Эйкли для героя рассказчика?
Вот что Эйкли пишет в письме, которое рассказчик называет поворотным:
«Как жаль, что с самого начала я не догадался мирно и благоразумно побеседовать с ними».
«Внеземные существа хотят, во-первых, лучше изучить человечество и, во-вторых, дать возможность избранным философам и учёным Земли узнать о них как можно больше».
«Теперь вместо ужаса мне обещаны неисчерпаемые кладези знаний и интеллектуальные приключения, до сих пор изведанные лишь немногим смертным».
После этого письма герой-рассказчик впервые усомнился в своем собеседнике по переписке (наконец-то).
«Во-первых, допуская, что Эйкли был и остаётся в здравом уме, произошедшая смена настроения представлялась мне чересчур стремительной и неправдоподобной. А, во-вторых, изменения в общем настрое, в отношении к происходящему и даже стилистике письма были очень уж неестественными».
Герой смотрит на происходящее своими глазами (а не через призму Эйкли). Герой анализирует случившееся
Два этапа, которые в повести идут параллельно. Герой-рассказчик отправляется в те места:
«Близкие контакты с удивительным зачастую более ужасают, нежели вдохновляют».
Всё оказывается не таким, как он себе представлял. Вот его впечатления об Эйкли:
«… вглядываясь в это лицо, я невольно опечалился, ибо несомненно, так мог выглядеть лишь тяжело больной человек. И мне сразу подумалось, что это напряжённо-неподвижное, застывшее выражение лица и немигающих, словно остекленевших глаз вызвано причиной куда более серьёзной, нежели астма, а в следующий миг я понял, что это зримый результат пугающих открытий, ужасное бремя, которое он взвалил на себя».
«Эйкли продолжил разговор тем же свистящим шёпотом, которым он меня приветствовал. Поначалу мне было трудно разобрать слова, тем более что седые усы прикрывали его едва шевелящиеся губы, а тембр его голоса почему-то пробудил во мне тревогу».
Почему-то?!
Внимательный читатель раньше героя-рассказчика понимает, что там происходит. Несмотря на то, что произведение написано от первого лица, мы не оказываемся внутри персонажа. Текст устроен так, что через некоторые образы у нас общая картинка складывается раньше, чем у героя. Одного лейтмотива жужжания и шёпота достаточно.
Герой-рассказчик в «Шепчущем из тьмы» до последнего убеждён, что общается с человеком. Единственное, что навевает сомнения, — это тревога, природу которой он себе не может объяснить. Он сам для себя становится странным. Ему кажется, что он как-то не так реагирует на происходящее:
«Его болезнь должна была вызвать у меня жалость; вместо того она вызвала у меня отвращение».
«Мой научный азарт улетучился под влиянием страха и отвращения, и меня обуревало лишь одно желание — поскорее высвободиться от жутких силков сверхъестественных откровений».
Страх победил учёного — об этом ли повесть? Страх победил учёного, но не человека — вот, наверное, о чём.
Герой-рассказчик узнаёт о своеобразной мистификации. Но снова думает об Эйкли как о человеке:
«Мимолётная неприязнь к Эйкли, которую я ощутио вчера вечером, уже прршла. Бедняга оказался в том же положении, что и я, поэтому нам следовало держаться вместе».
Герой-рассказчик убегает из фермерского дома с воплем ужаса. Как красиво этот вопль контрастирует с тем самым шёпотом из тьмы.
«Вся последующая поездка была как пьяный бред сродни иным рассказам Эдгара По, или стихам Рембо, или гравюрам Доре, но, как бы то ни было, я добрался до Тауншенда. Вот и всё».
А вот и говорящая цитата в одном из предпоследних абзацев повести:
«Это были три предмета <...> Как я сказал в самом начале в них не было ничего ужасного. Ужас заключался в выводах, которые напрашивались при виде этих предметов».
В «Шепчущем из тьмы» суть в выводах, в мыслях, а до них — в переживаниях, которыми делится герой-рассказчик. А не в описаниях самого мира и внеземных существ. Ужасное как категория, через которую автор говорит с читателем.
В который раз уже (первый раз был во время знакомства с «Солярисом» Станислава Лема, а дальше — с романом Филипа Дика «Мечтают ли андроиды об электроовцах» и так далее), читая фантастику, замечаю следующее. Когда акцент в произведении смещён на антураж и сюжет, в нём мысль о человеке и человеческом звучит будто бы более тонко, чем в романах, относящихся к реализму.
P.S. Ранее этот материал можно прочесть в тг-канале автора блога.
Буду рада всем в телеграм-канале «сквозь время и сквозь страницы», где вас ждут как разборы произведений, так и другие (около) книжные посты.
А также приглашаю подписаться на мой канал на Дзене и прочитать другие разборы мистических произведений: