15 мая на Большой сцене РАМТа состоится премьера спектакля «История одного детства» в постановке Сойжин Жамбаловой по мемуарам Елизаветы Водовозовой. Мы начинаем серию публикаций к премьере.
Мемуары о детстве и годах обучения в закрытых женских институтах занимают отдельное место в истории русской словесности. Эта литература, выросшая на пересечении документа и художественного вымысла, уже к началу XX века сложилась в узнаваемый канон, обладающий собственной устойчивой мифологией. Читательское воображение неизменно привлекали сюжеты о девичьих дортуарах, строгих классных дамах, тайной дружбе и первых душевных порывах, расцветающих под сводами казенных зданий…
Елизавета Николаевна Водовозова (в девичестве Цевловская) – писательница и педагог, автор множества книг, посвященных детскому образованию. Ее собственное детство началось с недолгой, но памятной идиллии. Ее отец, помещик Николай Григорьевич Цевловский, живо заинтересованный в образовании всех своих детей – не только мальчиков, но и девочек, – устраивал домашний театр, выписывал книги и всячески поощрял любознательность.
Все оборвалось с его внезапной смертью от холеры: городской дом пришлось продать в уплату долгов, и семья перебралась в деревню, где матери самой пришлось вести хозяйство. Средств не хватало, а деревенская жизнь, полная трудов, не давала ни прежней защищенности, ни привычных радостей обеспеченного детства. Но даже в этих скромных обстоятельствах жизнь детей в семье Цевловских разительно отличалась «В других помещичьих семьях дети росли как сорная трава, – вспоминает Водовозова. – Детям уделялось все, что было похуже и не могло использоваться взрослыми «господами». Даже в богатых помещичьих домах под спальни детей отдавали самые темные и невзрачные комнаты». В ее же семье, несмотря на нужду, помнили вкус к порядку, к осмысленному досугу и книге, а в детских всегда царил порядок.
Когда одиннадцатилетней девочкой Лиза Цевловская переступила порог Смольного института, она попала в среду, словно нарочно устроенную для подавления личности. Первые годы ее институтской жизни разительно отличались от детского опыта: формализм, оторванность от реальности, муштра. Это была жизнь размеренная и безрадостная. «Суровая дисциплина, холод в помещениях, раннее вставание и постоянный голод делали нашу жизнь в институте чрезвычайно тяжелой». Даже короткие прогулки были обставлены казарменными правилами: «Мы гуляли парами в институтском саду и вполголоса разговаривали между собой. Стоило кому-нибудь из нас рассмеяться, отстать от других или выдвинуться из пар, как к провинившейся подскакивала классная дама». По-настоящему воспитанниц учили лишь музыке и иностранным языкам, остальные предметы состояли из бессмысленного зазубривания; подлинное развитие ума и сердца не предполагалось, а зачастую прямо пресекалось.
Но именно в стенах Смольного судьба послала Елизавете Цевловской встречу, перевернувшую всю ее жизнь. В 1859 году инспектором классов стал Константин Дмитриевич Ушинский, а словесность и историю начал преподавать его молодой соратник Василий Иванович Водовозов. Педагогическая реформа, предпринятая Ушинским в старших классах, была стремительной и глубокой. Он вводил живое объяснительное чтение, требовал размышлений, пробуждал у воспитанниц мысль и нравственное чувство. Лекции Ушинского по педагогике и психологии, уроки словесности Водовозова, на которых впервые зазвучали имена Пушкина, Гоголя, Некрасова, Тургенева, – все это стало для будущей писательницы подлинным откровением. Она впервые увидела, что воспитание человека может быть живым диалогом, основанным на уважении к детской душе. Из личного переживания, из осознания несправедливости и бессмысленности старого уклада и одновременно из вдохновляющего примера новых учителей в ней родилась та внутренняя программа, которая определит весь ее последующий путь.
Не отвлеченные размышления, а живой, мучительный и радостный опыт институтских лет привел Елизавету Николаевну к убеждению, что воспитание можно и должно строить на уважении и приятии. Именно в Смольном она не только накопила материал для будущих мемуаров, но и получила мощный импульс к деятельности педагога-реформатора. Так институтские потрясения сформировали личность, которая позднее, уже сознательно, шагнула в литературу и педагогику, чтобы следующие поколения умели найти в образовании ту радость, которую нашла когда-то юная Лиза Цевловская.