Война ефрейтора Лещёва

Иван Невид

Фото из Яндекса. Спасибо автору.

Война ефрейтора Лещёва. Сталинград
1965 год

Заходящее солнце всё же сумело выгнать из-за дома ватагу мальчишек.  Грязные, ободранные и счастливые, с криками радости они влились на другой стороне дома в такую же шумную стаю их собратьев постарше. День был прожит не зря: играли и в попа-гонялу, и в ножички, и в войнушку. Боролись за знамя как их отцы и деды с врагами: ожесточённо, до последних сил. И под вечер играли в футбол дом на дом.

Старшие тоже наигрались вдоволь.  Игры у них были посложнее: круговая лапта, чижик, двенадцать записок. И футбол. Тоже с соседним домом. Женька Навдай громко спрашивал малышей:
- Ну, чё, отомстили? Чё, лыбитесь? Продули? Выиграли?! Выиграли – булочку дам откусить!

Лучший футболист дома никак не мог смириться, что они так обидно проиграли, хорошо, что хоть малыши отомстили. Теперь он приставал к большим ребятам с рассказами про забитые и пропущенные голы. В другое время они бы с удовольствием обсудили футбольные страсти, но не сейчас. Парни сидели важно на заборчике у соседней новенькой пятиэтажки, грызли семечки, громко разговаривали ни о чём, в общем, как говорила баба Паша из третьего подъезда, «выпендривались» перед девчонками. А те, сбившись в кружок, обсуждали свои проблемы, совсем взрослые: с кем, а главное, в чём идти на танцы.

С появлением штатного возмутителя спокойствия Витьки Голика группки мальчишек объединились. «Махнём, не глядя; никогда никого не оставляла равнодушным. Крики, дикий хохот, упрёки и даже слёзы – неотъемлемые части игры – не заставили долго ждать. Менялось всё на всё: платочки на камушки, камушки на стекляшки, пёрышки на ножички, ножички на звёздочки… Похоже, играли все. Только Вовке Лещёву (фамилия у него была другой, но все звали по деду) не игралось. Ещё вчера он выменял пуговицу от будёновки на какую-то фигню, а больше ничего у него не было. Даже Серёжка Дизель и тот резинку от ключа на шее выменял. Не жалко, он себе зуб ключом на той резинке выбил, когда до замка тянулся.  А Витька всё подзуживал.  И Вовка решился. Молнией помчался домой, придерживая на груди ключ от квартиры, чтоб не больно бил. Промчался мимо бабушек у подъезда, которые знали всё про всех, сидели в своих платочках и грызли семечки железными зубами. Чуть не сбил Соньку-красавицу со второго этажа. Сгоряча чуть было не сунул ключ в замок, не снимая с шеи, но вспомнил Серёжку. Сандалии об стенку, козликом на спинку дивана. Дотянулся до свёртка с документами на комоде. В старой бабушкиной сумочке нашёл то, что искал. Замаскировал документы газеткой и рванулся на выход. Но перед дверью остановился, секунду подумал и вернулся на балкон. Там в инструментах деда нашёл зажигалку, прочитал буквы «Р.К.К.А.» на одной стороне. На другой прочитать не сумел, хотя все буквы знал.
Вовка был на вершине славы. Все-все смотрели, что он менял и завидовали. Жвачку из-за границы он сразу же засунул в рот, а большой пиратский пистолет спрятал в тайник. А то бабка с дедом спросят: «Откуда?»
Наступило время пряток. Вовка, однако, наткнулся на деда с бабкой, долго пререкался, а потом приплёлся к пряточному столбу и громко и жалобно возвестил:
- Я не играю. Меня загоняют.

Дома Вовку заставили вымыть руки и «мордочку», а также «выплюнуть в унитаз  эту гадость».  Бабка с дедом принесли из гостей всяких вкусностей, Вовка с удовольствием поел селёдки с луком, покусал пирожок с морковью и проглотил ватрушку с карамельками.  Спать, как всегда, легли рано.

Вовке снилась война. Его поймали враги. Его пытали, выкручивали руки, сверлили зубы. Он никого не выдал. Он знал, что никто с ним не будет дружиться, как с Уховым из последнего подъезда. Никто. Потому что отец его был в плену. И выдал там тайну и товарищей. Вовке уже рвали ногти на ногах, когда его растрясла бабушка. Она металась по комнате одетая в бордовую жакетку, с лакированной черной сумочкой с документами и причитала:
- Боже, отче наш, опять бомбят! Война!
Вовка вскочил как ужаленный: «ВОЙНА!!!» Раскаты взрывов слышались совсем близко. Проснулся дед.
- Не бомбят. Пушки бьют.
- Как же они подошли незамеченными, окаянные?
- Как-как! А вот так! В 41-ом через месяц под Москвой оказалися! А ты заладила «как-как».

На лестничной площадке царил переполох. Мужики, кто в семейных трусах, кто в сатиновых шароварах, женщины в халатах, сорочках, а кто и в пальто бросались к окну. Всполохи огня окрашивали крышу соседней новостройки.
- Дубина ты, это ж салют! - раздался басок деда.

Это было самое прекрасное и самое волнующее мгновение в Вовкиной шестилетней жизни. Первый салют! Он лучше, чем утренник в садике, он лучше, чем метро в самой Москве. Он лучше всякой шоколадной конфетки с наклейкой.
В гости пришли два соседа: дядя Чернов в шароварах и майке, со звездой и страшно знакомыми буквами РККА на одной руке и с шрамом на другой; дядя Толя  был в белой майке и больших трусах. Он сел на табуретку и Вовка понял вдруг, почему сосед прихрамывал: обе ноги были просто покрыты шрамами и рубцами.


Бабушка порезала селёдки, лука, достала из новенькой «Бирюсы» пирожки и картошку. Водку из зеленоватой бутылки мужики разливали сами. Не чокаясь, пили из алюминиевых кружек. На кухне за клубами папиросного дыма послышались рассказы. «А вот у нас был случай». С таких слов начинали рассказ соседи. Дед молчал. Вовке было странно, что дед ничего не рассказывал о войне. Видать, всё рассказал ещё до него. И вдруг Вовке в голову пришла страшная, неприятная мысль. Он вскочил с кровати, вбежал в кухню и, теребя деда за голую руку со шрамом, заикаясь от волнения спросил:
- Дед, а ддед, ты, ты, ты хоть одного пашиста убил?
Соседи заулыбались, в две руки протянули Вовке куски чёрного хлеба с селёдкой. А дед молчал. Он, будто, что-то мучительно вспоминал. А потом сказал:
- Фашисты, внучок, фашисты. Одного, кажется, убил. Прятались они за танками, очень близко подошли. Страшно очень. Я стрельнул, один, вроде, упал. Все стреляли.
Подоспела бабушка.
- Ах, ты олух царя небесного! Марш в кровать! Неслух белобрысый!
Вовка лежал в постели, сна не было. За всю войну – одного пашиста. Всего одного. Как он пацанам расскажет? Одного! А, может, дед не помнит сколько? Из-за приоткрытой двери раздавался глухой голос деда, изредка прерываемый  сильным кашлем. Эта приоткрытая кухонная дверь стала вдруг для Вовки окном в войну. Дед впервые рассказывал о фронте.

1942

К августу 42-го у Алексея кончились все отсрочки. Медкомиссия прежних болячек не нашла, да и не искала. Спросили о здоровье, здоров – на фронт. То, что нога, придавленная бочкой с солёной рыбой ещё в 37-ом, постоянно ныла, особенно на холоде, никого не касалось.
Пригнали их на грузовиках в Гороховецкие лагеря. Дали сухпай на месяц, велели рыть землянки. Выдали обмундирование, во, слово, без пол - литры не выговоришь. Злой старшина показал, как мотать обмотки. А то они не знали. Привели к присяге, выдали допотопные трёхлинейки. Месяц маршировали и ползали. В промежутках – бегали. Но что делали всегда, даже во сне, так это чесались. Вшей не было, а блохи замучили. Никакое вонючее дегтярное мыло не помогало. Благо, жена его, Дуся, с месячным ребёнком вскоре приехала да средство какое-то привезла. Впервые за дни службы после домашней пищи сходил по большому. Дней десять не хотелось. И то хорошо. С сухпая другим хотелось, да не моглось.
Через месяц отобрали городских в связисты. Алексей-то сам деревенский, но почти пять лет в городе прожил, на заводе работал. Его и отобрали. Большинство новобранцев были из таких деревень, что и проводов-то ни разу не видели.

Ещё где-то через месяц посадили всех в теплушки и повезли. Куда не сказали, но все и так знали. Туда, откуда ещё никто не возвращался. Взвод в теплушке уже смирился со смертью, люди  с горьким  смехом  гадали, сумеют ли хоть раз поесть по-людски. Уже без смеха мечтали перед смертью хотя бы одного германца придушить. Как ведь считали? Расея больше Германии? Больше. Если каждый красноармеец одного немца убьёт, то мы победим. Но в лагерях, казалось, этого не знали. Готовили выживать больше, а не бить врага. Окопы, окопы, все передвижения только ползком. Много ли ползком навоюешь? Правда, один раз очередь над головами нарочно дали. Так на обед не побежали, как всегда, а поползли.
Навстречу беспрестанно шли эшелоны с ранеными, искорёженной техникой и … с личным составом. Странное дело, все на бойню, а некоторых в тыл. Хотя понятие тыла стало весьма запутанным. Немцы бомбили их завод каждый день, точнее, каждую ночь. Чтоб напугать, да не дать выспаться работницам, мужиков-то почти не осталось. Но сначала били по зенитчикам, сколько перебили – не счесть. А ведь тыл.
В один из дней Алексей чуть не попал под трибунал. Трибунал -  это два приговора: расстрел или в штрафной. То есть опять смерть. Был он дежурным, побежали с товарищем на станции с котелками за водой. А это здесь поднырнуть, здесь перелезть, там перепрыгнуть. И ждать очередь. Вару-то набрали, а паровоз поехал. Товарищ бросил котелки, обварился, но в последний вагон его втянули. А Алексей не бросил. Ошпаривался кипятком, но не бросал. Вот тут-то и сказалась нога. Отказалась слушаться. Так и остался в поле без дыхания. Он уже назад хотел воротиться, да доложить, но немцы налетели. И приплёлся Алексей к разбомбленному эшелону. Бомба как раз в его теплушку ударила. Из взвода только они вдвоём и остались. Даже ни одного имени не запомнил. Впрочем, напарника своего Алексей тоже не спросил, как звать.

А потом их ночью выгрузили в поле. «Покупатели», как окрестили  кадровиков находчивые бойцы, выкрикивали специальности, должности. Некоторые знали фамилии. Вот так Алексей попал в артполк.  Днём зарывались с пушками и гаубицами в начинавшую промерзать степь.  А ночью без света ехали. Алексей то шёл, то трясся в подводе со снарядами, то ехал верхом прямо на морозном стволе пушки, прижавшись к щитку. И также ночью вышли к реке. Ни единого огонька. Только далёкое зарево на горизонте. Горел город Сталина. Страшно хотелось курить, но запрет был не только на свет, но и на звук: спичек ни у кого не было, только трут. А трут поджечь без стука…Кто-то в темноте шёпотом назвал приказ «обетом молчания». Наедет пушка колесом на ногу – молчать! Вдруг наблюдатели-слухачи с той стороны реки услышат? И налёт. На что только пушки не грузили. Несколько орудий прямо у берега утопили. Достали без единого звука. Сколько солдат утонуло – Бог знает. Полку Алексея повезло.  Только у самого правого берега стая немецких самолётов через реку пролетела. В них не стреляли, они не заметили. На позиции прибыли ещё затемно. И сразу же попали под страшный авианалёт. Оказалось, немцы каждую ночь удары наносят. С огромным удивлением, хоть и зарывшись в землю на полметра, Алексей отметил, что наши тоже отвечают, да ещё как! Пара немцев свалилась от огня, а за линией фронта шла такая же ожесточенная бомбёжка.

Алексею страшно хотелось жить. Хотя бы до восхода. А с восходом начался артобстрел, а с ним и военная служба рядового Лещёва.
Из блиндажа, что и днём не найдёшь, а ночью и подавно, выползали под вой осколков. Выдали, наконец, зимнюю одежду: ватники, ватные неприподъёмные штаны, тёплые портянки и, главное, валенки. Показали нужник, направление на санбат и погнали по ходам к штабу. Комполка в огромном, низком блиндаже, освещённом парой светильников из пушечных гильз, отдавал команды. На минуту выглянул наружу, чтобы на пополнение посмотреть, да на нового начальника связи, бритого наголо, с лицом цвета красной глины, что добывали у них в посёлке у речки, севшим голосом распределявшего новобранцев прямо в окопе у командного пункта.
- Красноармеец…
- Лещёв, товарищ командир!
- Лещёв. Обеспечиваете связь КП с первой батареей. Карту знаете?
- Никак нет. Неграмотный я.
Начальник связи выругался.
- Поступаете в распоряжение красноармейца… - капитан посмотрел на тщедушного бойца с правого фланга. – Вы-то карту читаете?
Читал ли красноармеец карту или нет, уже не имело значения. И тот ответил, как надо, тем более в присутствии самого командира. Начальник связи сунул ему карту под нос, провёл ногтем черту, снова выругался и махнул рукой в сторону первой батареи.
- У старшины получите катушку. Выполнять! По выполнении – доложить и быть здесь! Вот здесь, где я показываю.
Странно, но Алексей расслышал каждое слово, несмотря на ожесточённую пальбу со всех сторон. Он тащил катушку, винтовку, сумку с клещами и другими премудростями, согнувшись в три погибели от страха. Что там старшина говорил о магистральном проводе? Его придерживаться? Надо напарнику напомнить. Алексей обернулся. Напарник лежал мёртвый. Десяток метров проползли они от КП.  И уже убили. Красноармеец Лещёв, неграмотный, жив. А тот читать умел и мёртв. Мёртв. Воевать ещё не начал, а всё, мёртв.
Ходы сообщения чередовались с воронками. Некоторые окопы только так назывались. Даже ползти по ним было смертельно страшно. Сколько ж ползти? С полверсты? Ещё бы знать точно куда. Изредка попадались такие же ползущие бойцы, но никто ничего не знал: воевало новое пополнение не больше часа. Магистралка была порвана в стольких местах, так что скручивать провода не имело смысла, новую легче протянуть. Алексей пару раз изловчился, высунул голову в шлёме, увидел стреляющую пушку и пополз к ней.
В блиндаж ввалился без сил. Хотел было доложить по форме, но услышал сквозь канонаду злой свист командира первой:
- Где связь?!
Алексей чертыхнулся. Пока полз – перебили его линию. Пополз обратно. Сразу же наткнулся на обрыв, потом на ещё один. Потом перестал считать. На КП полка, как только приполз, услышал сиплый голос командира:
- Начсвязи, где связь?!
С новым напарником он прополз метров пятьдесят. Потом того тоже убило. Сколько раз до обеда Алексей ползал туда-сюда не сосчитать. Зато помощников сосчитал: убили четверых. Новому товарищу он сразу сказал, что зажился на белом свете. А тот просто сказал: «Не дрейфь!» Следующий разговор состоялся у них в обед. Немцы осмелились первыми на бомбёжку после ледового дождя. Всё вокруг вросло в землю. Они лежали в воронке от бывшего блиндажа, под брёвнами, шлём к шлёму и орали друг другу, перекрикивая страх и вой авиабомб.
- Тебя как звать-то?
- Алексеем.
- Ладно, буду звать Лексеем. Меня Пашкой.
- Городской?
- Городской. Ты?
- Наполовину. Пять лет уж на заводе. Ты грамотный?
- ФЗУ. А ты нет, что ли?
- Некогда было. С девяти лет пас, нас, чай, семнадцать ртов. Кормить надо.
- Понятно. Я один. Женат?
- Женат. Дочка в первый класс должна была пойти, да другая, Раечка. Той четвёртый. Месяц.
- Молодец. Хоть кто-то останется.
- Одолеем германца, Паш?
- Не сомневаюсь. Только мы не увидим. Точно.
- Убьют, думаешь?
- Убьют. Но не сейчас. Потому что у них – обед. Улетят как миленькие.
- А мы-то как пожрём?
- Не дрефь. Сейчас разносчики объявятся.
- Бабы?
- Нет. Мужики. Баб всех снайпера расстреляли. Говорят.
- Сволочи. Покурим ещё?
Скрутил из последнего листка давнишней газетки две козьи ножки, набил махоркой. Пашка дал прикурить. Алексею понравилась Пашкина зажигалка, сделанная умельцами-солдатами из какого-то блестящего металла. Не какой-то трут. Что написано?
- Р.К.К.А. – Пашка перевернул зажигалку. – А здесь моё имя. И 1942.
- Сорок второй разобрал. Когда только успел?
- Спать надо меньше!
Пашка  знал всё. Когда будет хоть какое-то затишье. Как ползти, не выходя из заваленных окопов. Как делать скрутку в два приёма. Знал, когда будут бомбить, а когда из пушек палить. Провод он называл кабелем, или, что ещё мудрёнее, шлейфом. Вот и разносчики появились как по команде. У Пашки котелок с собой был, у Алексея же только огромная алюминиевая ложка за голенищем. Рябой раздатчик пошутил:
- Те прям в ложку?
Поели горячего, а, может, так просто казалось, супа. Напарник котелком поделился. Питья не разносчик не донёс, бидон осколком пробило, но во фляжке у Павла вода ещё плескалась. Странно было для Алексея, что страх-страхом, а о еде думалось. О бабах, вернее, о его Дусе – тоже. Мало того, кто бы ещё вчера сказал бы, что он под бомбами лясы точить будет – вовек не поверил бы.
Как оказалось, налёт был «так себе». Потому что вскоре разыгралась такая артиллерийская дуэль, после которой и ад показался бы раем. Бойцы тянули связь.   
От первой батареи осталась одна пушка с раненным солдатом. Лежал под брёвнами-накатами командир без руки. Весь в крови. Разметался взрывной волной расчёт, полив кровью чуть влажную землю, смешанную со снегом. Чуть далее – разбитая пушка, одна, без людей. Насколько хватал взгляд сквозь копоть и дым – никого. Алексея оглушило. В абсолютной тишине, которая никак не вязалась ни со взрывами снарядов, ни с открытым ртом солдата-артиллериста, жил страх. Вот так, сначала тишина, потом – темнота, потом, потом ничего. Лучше сразу ничего. Из оцепенения его вывел Пашка. Он полз из последних сил, волоча за брезентовую лямку ящик со снарядами. Алексей кинулся помогать. Несмотря на то, что слух вернулся, слова артиллериста он понимал больше по губам.
- Каюк. Не продержусь я. Долго. Вы, это, драпайте отсюда.
Отползли. Что-то заставило обернуться. Солдат махал рукой, звал их. Извиваясь ящерицами, быстро вернулись. Три шлёма уткнулись друг в друга.
- Сеня я. Сеней звали.
Солдат заплакал. Решительно отогнал связистов, рывком сел под прикрытие пушки и стал отвинчивать колпачки непослушными окровавленными пальцами.
Что-то изменилось вокруг. То ли вой снарядов поутих, то ли другим стал. Пашка первым не выдержал и осторожно высунул голову из окопа. И сразу же свалился на дно окопа.
- Пашк, ты чё? – сердце у Алексея ёкнуло. Пашка привстал.
- Фу, чёрт, я грешным образом подумал, что убили.
- Пока нет. Танки там, Лёха. Прорвались, гады.
Бойцы осторожно высунули головы. Алексей ничего не видел, только чуял, что обстрел прекратился, да рык бульдозера вдалеке.
- Где?
- Прямо смотри.
- Так то ж холм! Снегом припорошённый, не зелёный.
- Танк, тебе говорю. Они покрасили.
И тут Алексей увидел. Крашенный танк, рядом ещё один, а за ними пехота.
Мешками свалились в окоп.
- Стрелять умеешь?
- Учили в лагерях.
- Давай по пехоте. Ты правей бери. – Пашка отполз влево.
Красноармеец Лещёв ещё никогда не видел живого врага. Да и тут не совсем то, чего хотелось бы. Тени какие-то в дыму. Алексей прицелился и выстрелил. После нескольких выстрелов ему почудилось, что не только они стреляют по цепи. Как тараканы из щелей выползли уцелевшие солдаты и открыли огонь. Алексей в очередной раз выстрелил. Немец как-то слишком быстро упал. Но думать о мёртвых и полуживых не имело никакого смысла: живые убивают, а не покойники.
Подполз Пашка.
- Пули есть?
- Последняя.
- Граната есть?
- Нету.
- И мне не дали.
И тут, несмотря на то, что им приходилось кричать всё это время, Алексей услышал вопль Пашки: «Пушка!!!»
Так быстро Алексей ещё никогда не ползал. Сеня полусидел убитый у пушки. Весь низ живота залился кровью. Пашка посмотрел на товарища. Товарищ Лещёв, последний его товарищ, качал головой. Ясно без слов, стрелять из пушки они не умели. Груда металла, ещё пару минут назад такого грозного, стояла просто так, для красоты. Пашка достал сапёрную лопатку:
- Хоть одного по-человечески успеем похоронить.
Алексей положил Сеню.
- Жив!!!
Пашка с лихой предсмертной весёлостью заорал:
- Их похороним! По-че-ло-ве-чески-и-и! Сеня, как стрелять? Сеня, ну, Сеня?
Артиллерист говорить не мог. Шевелил губами, но слова не вылетали.
- Эту ручку крутить? Эту? Ну какую?
Семён закрыл глаза.
- Сеня, потом поспим! Какую ручку крутить?
Алексей склонил голову к губам раненого.
- Паш, Паш, он, вроде, «ствол» говорит.
- Прямой наводкой? Вон ту ручку кручу? Прямо в дуло смотреть? Отдохни, Сенечка! Готово!
Алексей поднёс снаряд к пушке, почти засунул в ствол, обернулся к артиллеристу. Понял, что что-то не так. Прямо со снарядом подошёл с умирающему, опять наклонил голову к губам и растерянно закричал Пашке:
- Какой-то колпачок ещё нужен!
Ему показалось, что Пашка думал вечно. Догадался и заорал:
- Не нужен, а «не нужен»!
Скручивай давай!
Алексей видел, как Пашка попал. С первого раза! По танку. Но танк ехал на них. Медленно, но ехал. Остановился, повёл чуть пушкой. Взрыв раздался перед пушкой. Пашка выстрелил второй раз. Промазал, зато пехота полегла. Над головой с воем пролетел снаряд.
- Перелёт! Лёха, спроси, что не так?
Еле понял Алексей, что прошептал, нет, подумал артиллерист.
- Пашка, бронебойный надо! С красными колпачками!
Нашли один, скрутили головку и послали в ствол. Сеня пытался ещё что-то сказать, но связисты приникли к пушке. Облако дыма поднялось перед танком.
- Паш, он ещё что-то хочет!
- Спроси! – Пашка дослал ещё один снаряд.
- Паш, всё. Отходит. Есть просит. Вилку.
Пашка выстрелил и вдруг схватил Алексея в охапку, и бросился в ход сообщения.
…Алексей долго приходил в себя, выплёвывал изо рта землю, тыкал пальцами в уши. Первое, что услышал, это речетатив Пашки. Тот сидел на корточках на дне окопа и, раскачиваясь, бубнил:
- Пе-ре-лёт. Не-до-лёт. В точ-ку. Пе-ре-лёт. Не-до-лёт. В точ-ку.
Алексей понял, что друг его не слышит, что говорит. Схватил обе винтовки, Пашку, и оба на карачках поползли на КП.
На месте КП дымилась воронка. Блиндаж в три наката разнесло прямым попаданием. Какой-то командир в новеньком полушубке отдавал приказания, показывая на холм в тылу. Увидел Алексея, приказал:
- Товарищ красноармеец! Помогите.
Пашке стало полегче, он поплёлся за товарищем. На плащ-палатке, укрытый шинелью, лежал командир полка. Пригнувшись до пожухшей травы, шестеро бойцов несли командира до машины за холмом, новым КП. При погрузке в грузовик, командир очнулся, осмотрел солдат, узнал Алексея и сказал, как приказал:
- А, красноармеец Лещёв… Грамоту учить… Иначе как расписываться будешь… На Берлине. Учить!
Алексей впервые за день вытянулся во фронт: «Есть, учить грамоту!»
На первую батарею уже пригнали три пушки, новые солдаты палили в темноту. Страх у Алексея переродился. То ли попривык он, то ли появилась надежда, что ночью его осколок не найдёт, но он уже не всегда полз, больше на карачках, да и бегать почаще приходилось. Стрельба понемногу улеглась. Только одна пушка с первой снаряд за снарядом посылала на ту сторону. Дядька-артиллерист прокричал, поняв их недоумение:
- Пластуны маячки поставили, мы в тот коридор и садим!
В блиндаже связи телефонист пояснил:
- Разведчики-наблюдатели на линии фронта два костерка разожгли: справа наши, слева наши, посередине немчура. Вон они меж огней и садят. Вот вы закурите неосторожно, германец между ваших цигарок тоже гостинец пришлёт!
Во, на больную мозоль наступил», - думал Алексей, переползая из одной в воронки в другую. Махорка у них оставалась ещё, а бумаги не было. Сколько уж не курили! Но в одной из воронок наткнулись на кучу разбросанных, подмоченных листков, видно, штаб накрыло. Накурились, Алексей набивал карманы бумагой и не понимал, чего же лежал рядом Пашка.
- Ты, чё?
- Так много жить не собираюсь!
- Типун тебе!
День кончился.  Стрельба сошла на нет, до ночной бомбёжки можно было выспаться. Бойцы смотрели на небо, звёзды не светили, значит, была надежда, что ночью бомбить не будут.  Красноармеец Лещёв ещё два часа простоял дежурным, а потом свалился на лежак, завернулся в раскатанную шинель и плащ-палатку. Снаружи резко похолодало.
Утро началось внезапно. Красноармейцев выстроили в окопе. Два командира, один, судя по красной звезде на рукаве, комиссар, другой с ромбиками лейтенанта зло ходили перед строем. Их злые лица не предвещали ничего хорошего.
- И это через два дня после дня Октябрьской Революции! – заорал неожиданно комиссар, окутавшись клубами пара. – Через два дня! Вам, что, товарищи красноармейцы, патронов мало? Чтоб бить врага?  Времени много? Чтоб читать? Читать это? – и комиссар помахал перед строем пачкой листков.
У Алексея всё опустилось. На листочках виднелась свастика, а таких листочков у него целый карман.
- У кого есть это? – комиссар бросил листки в воздух и тут же уже со зловещим спокойствием приказал правофланговому собрать и сжечь.
- У кого есть, спрашиваю? – угрожающе повторил он.
- У меня! – Алексей решился.
- У кого «меня»? – заорал лейтенант.
- Красноармеец Лещёв!
- Вы знаете, что за такое полагается?
- Никак нет! – неловко соврал Алексей.
- Не знаете, - передразнил комиссар. – Сейчас узнаете. Кто ещё не знает? У кого ещё есть? Сдать оружие!
Алексей отдал винтовку дежурному.
- Ремень! – приказал комиссар. – Расстрелять!

1965

Алексея увёл красноармеец.
- Разрешите, товарищ комиссар полка? – Пашка попытался выйти из строя, но в окопе это сделать ему не удалось.
- Вы, что, красноармеец, не знаете новых званий?
- Извините, товарищ заместитель командира полка по политической части!
- Комсомолец?
- Так точно. Неграмотный он.
- Кто он?
- Лексей.
Лейтенант превратился в пружину:
- Догнать, вернуть быстро в строй! – приказал он Павлу.
Когда Алексея привели обратно, ничто не напоминало в окопе о расстреле. Солдаты смолили свёрнутые из фашистских листовок козьи ножки, смеялись, что-то спрашивали комиссара. Тот фотографировал камерой бойцов и вслух размышлял, как он снимок подпишет. Осмелевшие бойцы предлагали свои решения.
- А, может, подтереться?
- Военцензура не пропустит!
- Гитлера на моей с..ке – пропустит!
- Аа, чуть не растрелянный! Скажи спасибо другу своему-комсомольцу, да лейтенанту особого отдела. Вон он как быстро приказ старшего командира отменил!
- Спасибо, - буркнул солдат, что вызвало новый взрыв хохота.
- Как же ты, неграмотный, врага бить будешь?
- Был бы грамотным – расстреляли бы уже.
- И то верно.

Через пару часов на узле связи произошёл разговор комиссара с неведомым начальником:
- Я вас попрошу, Дмитрий Иванович, газет побольше прислать. Любых, и новых, и старых. Бойцам курить надо, бумаги нет… Дадите, дадите. Не листовки же гитлеровские курить.
Связисты с утра отдыхали. Немцы после утренней бомбёжки успокоились. Стреляли не часто и не прицельно. Связь работала. Солдаты жались к костерку на дне окопа. Морозом под 20 началась вторая военная зима.
- Паш, а ты пашистов вблизи видел?
- Пашист – это я. А они фашисты, фашисты, Лексей.
- У нас в бараке все так говорят. И в деревне тоже.
- Откуда ты?
- Мордовия. Ханинёвка. Слышал? Сто дворов. Большая. А ты?
- Рязанский.
- Паш, давно воюешь?
Павел недоумённо посмотрел на друга. Задумался.
- Третий день.
- Я – второй.
И не было дружбы на свете крепче, чем их.
После обеда Пашку убило осколком в висок. Алексей достал его документы, положил со своими. Взял зажигалку.  А медальон побоялся. Прикрыл друга Пашку брёвнышками и пополз воевать дальше.

2020

9 мая 2020 года, ранним утром, на одной из неприметных улиц Нижнего Новгорода остановился немолодой, но подтянутый человек в старомодных очках. Он стоял перед подъездом дома и внимательно смотрел на окна и балконы дома будто пытался найти что-то важное.
- Ну, и чего высматриваешь? – раздался женский голос из окна второго этажа. – Заходи, Вовк, не стесняйся. Я тебя сразу узнала. Код 367.
- Я тебя не вижу за деревьями, но голос твой, Сонь, ни капельки не изменился.
- Ни капельки, только старушечьим стал.
Этот голос, а точнее сказать, интонация, мгновенно перенес солидного мужчину в далёкое прошлое. Какая тут ностальгия, если вот-вот выйдут посидеть на лавочке старушки с железными послевоенными зубами, раздастся свист Сани или Андрея, вызывающих его на улицу, пройдёт Вадуля с алюминиевым самолётиком, который они неоднократно запускали с пятого этажа. Пробежит, как танк, Серёга Дизель, сверкая отколотым зубом.
- Нет, Сонь, не зайду. Времени нет.
- Так уж и нет? Полчаса здесь стоишь, на это время есть.
- Так к тебе зайдёшь и не выйдешь.
- Выйдешь. Вот тогда, когда восемнадцать тебе отмечали, не вышел бы.
- Соня, в следующий раз.
- Я это ещё десять лет назад слышала. Ладно, иди уж. Я про тебя и так всё знаю. С матерью твоей в магазине встречаюсь.
- Давай, Соня, мне ещё домой сегодня ехать.
Но далеко уйти не удалось. Приблатнённой походкой, но полусогнутых ногах, с характерным пошаркиванием сланцами под названием «Ни шагу назад» по тротуару вышагивал изрядно постаревший, потрёпанный жизнью, но вполне узнаваемый Витька Голиков.
- Вовчик, ты ли это? Какими судьбами? У, бля, ни одной сединки! А я вот проспиртованный, а всё равно порчусь! – Виктор заржал, схватил Владимира за руку и поволок к себе. Тот же обшарпанный подъезд, почтовые ящики заменены на железные, но также обгорелые, как и деревянные. Дверь в квартиру за последние полвека не претерпела никаких изменений, разве что состарилась. Пол крашенный, наполовину ободранный, с многочисленными черными отметинами от брошенных окурков, обои середины двадцатого века, изрисованные, заплёванные, задравшиеся и обнажившие подложку из старинных газет. Всё та же мебель: круглый дубовый стол, крутящаяся этажерка с пустыми блоками от сигарет и комками пыли. Комод с незакрывающимися дверками.
- Дёрнешь? – Витька протиснулся на кухню. - У, мля, нет ни х…! Дико извиняюсь, ты ж у нас не ругаешься! И не пьёшь? Здоровеньким помрёшь! – Витька снова заржал, сунул «Приму» в беззубый рот, поискал спички, не нашёл, зажёг газ, прикурил от горелки.
- Вот так и живём. У меня тут куча внуков, щас их кого в лагерь, кого в деревню послал. – Витька перетряс батарею бутылок, нашёл кучу флаконов. – Трубы горят!  Ты про наших знаешь? Женька Навдаев – шеф-повар в ресторане. Андрюха – на заводе. Дизель – на пенсии, собак разводит. Мы ж с ним в литейке работали. Санька, говорят, спился, умер. А ведь чемпионом был. Вадуля… Пропал. Не знаю.
- Я знаю. В Белоруссии. С очередной молодой женой. Был у него.

Но возвращение в детство у Владимира было бы неполным, если бы не запах табака. Прокурено всё, десятилетиями. Именно в такую комнату и заходил он в гости почти полвека назад. Но, как и тогда, никак не хотел здесь задерживаться. Открыл было рот, но Виктор опередил:
- Я тя часто вспоминаю. У, бл..., щас, у меня кое-что… - Витька бросился было к комоду, выгреб из одной секции содержимое, но тут же схватился за телефон. Кому-то пообещал выйти и побежал:
- Там друганы с собой принесли. Ты, это, дверь не закрывай, давай.
«Вот уж кто совсем не изменился характером», - думал Владимир, стоя на лестничной площадке. Мимо промчался обратно полулысый небритый Витька, залетел в комнату, выбежал, пробегая мимо друга детства, сунул ему небольшой газетный свёрток.

Владимир спустился, сел на лавочку. Вот так сюрприз! Газета с ХХIV съездом КПСС. Владимир принялся было читать, но что-то заставило его развернуть газету. Внутри промасленная тряпочка, а в ней…  Блестящая зажигалка, Р.К.К.А. с одной стороны, 1942, Паша К. с другой.

1965

… Бабушка прижалась к Вовке и тихо плакала. У Вовки тоже текли слёзы, он долго сдерживался, а потом заревел. У деда убили лучшего друга! Па…фашисты проклятые! А дед продолжал в сизом дыму.

1942

Немец притих. Прекратились авианалёты, артобстрелы   стали редкими и жидкими. Германская армия встала. Алексей по интенсивности разговоров на узле связи понимал, что готовится что-то крупное. Полк полностью восстановили. Боеприпасов навезли на месяц. Каждый день проводилась учёба молодых солдат.
19 ноября запомнилось Алексею на всю жизнь. Два с лишним часа он лежал на вздрагивающей от залпов земле. Когда залпы стали утихать, Алексею пришлось сбегать на затихшую вторую батарею. Артиллеристы по пояс раздетые лежали без сил на грязном снегу. Молодёжь не выдержала нагрузки. Новый комполка рвал и метал. Но дело было сделано.
Войска подняли в атаку, но атаковать было некого: сплошные трупы. Кто-то опознал по остаткам формы румынов. Но живого румына Алексею увидеть не пришлось. А вот немецкий участок кишел выжившими немцами. Стреляли со всех сторон, из-за каждого бугорка. Пару раз даже из пушек пальнули.
На семнадцатый день его войны Алексею залетел в рот осколок. Выбил зубы, сжёг язык. Лечился в Барнауле, ему там даже зубы железные вставили под конец лечения. В середине января 43-его дали краткосрочный отпуск и определили в свой же полк. Доехать до дома Алексей вовремя не смог.  Оставался всего один день, когда он мог бы на пару часов заскочить в Горький. Алексей не рискнул. А может, сыграло свою роль письмо, прочитанное соседом по палате перед его выпиской.

Здравствуй, мой дорогой Лёнечка! Пишут тебе твоя супружница и дочка Леночка. Во первых строках  письма сообщим тебе горестную весточку: Раечку нашу погубили, ироды. Уронили в яслях, так она и умерла…»  Он спешил отомстить.
Алексей ехал новенькой форме, с погонами. Новенькая ушанка приятно согревала остриженную наголо голову. Через несколько дней он её потеряет. Не жаль. Они окружили немца, битый час орали «ура» и бросали шапки вверх.
Ещё через несколько дней на смотре полка командир выкрикнул его имя.
- Ефрейтор Лещёв!
Алексей не шелохнулся, пока его не вытолкнули из строя товарищи.
- Почему нарушаете форму одежды? – строго спросил командир. А вроде не строго, а с хитрецой. Алексей не знал, что ответить. Командир был старый, тот, которого они несли тогда с Пашкой. Он был единственным, кого Алексей помнил с тех пор. Так и сказал:
- Я вас помню.
Командир обнял солдата.
- Старшина роты связи! Обеспечить ефрейтора Лещёва нашивками! А то ефрейтор рядовым ходит.
А далее как в тумане. Приказом… за проявленные мужество….героизм…награждается. Свист снаряда Алексей не слышал. Помнит только, что все лежат, а они с командиром стоят вдвоём. Осколок на излёте ударил в медаль и руку солдата. Командир схватился за шею и прошептал:
- Подними, не гоже медали на земле…
Командира унесли, выжил. А Алексей поднял здоровой рукой медаль, свою первую медаль. От осколка осталась щербинка.

Курская дуга
2020

К Соне все же зайти пришлось. Неудобно стало как-то.
Одна в трёхкомнатной квартире. Вместо тёмно- коричневой стенки - светлая. Круглый стол из старых времён.  Соня (бабушка бабушкой) хлопотала на кухне и вдруг заспешила к сестре:
- Она тут напротив живёт. Племяшек приведу. Посидишь?

Владимиру осталось только кивнуть головой. Щёлкнул замок. Гость сел в глубокое кресло, а напротив на стене фотографии дяди Феди и ...как звали бабушку он забыл. Дядя Федя (это для русских так) молодцевато смотрел в объектив. Военная форма на нем сидела как влитая. "И он воевал",- подумал Владимир и провалился во воспоминания. Просто растворился в них.

1968

Воздух звенел. Такое голубое небо, ни единого облачка, только солнце, на которое нельзя было смотреть. Стрекотали кузнечики, переговаривались птички, жужжали пчёлы, шмели, осы, оводы. Отдельным хором звучал рой комаров. Эти готовились к вечеру.
Вдали призывно мычали коровы. Вот туда- то они и шли! Они несли обед  бабушкиным сёстрам , у пастуха выходной день, вот и пришлось тете Ене и тете Кате  принять стадо. А оно к обеду на пруду. Вон там- то он и покажет соседским пацанам, как он плавает!
- Дед, а дед! А ты умеешь плавать?
- Умел когда- то.
- А Оку переплывешь?
- А зачем ?
- А Волгу?
- Не знаю. Днепр переплыл раз.
- А он большой? Больше километра? - не унимался Вовка.
- Не знаю, большой, наверное. Я ночью переплывал.
- Ночью? И не забоялся?
- Боялся, да деваться было некуда. На фронте. Потом расскажу.

А Вовка уже мчался с мальчишками к пруду. Однако в воде его настигло первое разочарование: и Виталик, и Димка тоже умели плавать. Дед же рассудил, что все стадо сейчас пригонят на пруд, и дальше ему ходить не надо: девчата сами подойдут. Девчатам было уже под пятьдесят, Катька так и осталась в девках: жених ее утонул на фронте. Так и не вышла ни за кого. Дед посмотрел на детишек. Через пруд поплыли. Чай, не потонут.

На середине пруда братья решили плыть назад. А Вовка погрёб дальше. Доплыл почти до берега, хотел было выйти, да коровы пришли. Он не то что бы побоялся пройти между ними, но как- то неуютно стало. И повернул обратно. Неделю назад почти 1 км без остановки проплыл, его в учебно- тренировочную группу взяли! Что он, не доплывёт, что ли?
На середине пруда Вовке отказало тело.  Ноги налились тяжестью и хотели вниз. Руки превратились в два лома.
Он стоял в воде и не понимал, почему так. Утонуть  не боялся. Просто стоял на месте и всё .  На ставшем далёким берегу дед приложил руку козырьком к глазам, неторопливо снял шаровары и шагнул в воду. Подплыл к внуку, крякнул и толкнул того к берегу. "Вот это сила!- восхитился Вовка, - наверное, прям на берег вылечу!"

Через пару минут он уже мчался к тётушкам, призывая Красавку.

Пастушки накормлены, друзья умчались к бабушке, Вовка шел по деревне с дедом и гордился им. Он Днепр переплыл!

...гул, встревоженные голоса женщин, удара хлыста, чей- то вой разрушили летнюю идиллию.  Пастух "убивал" жену. Пара мужичков стояли в сторонке и откровенно трусили, связываться с пьяным пастухом никто не хотел.  Алексей снял пустую авоську с плеча, отдал внуку.  Ворота слетели с петель с первого же толчка. Дед скрылся в доме.

В толпе кто-то  ахнул: " У него ж нож на столе!"
Вовка покачнулся. Ноги не держали. Кто- то подхватил его под мышки. "Деду сейчас убьют!" Как сквозь сон до него доносились женские голоса: кто- то прочитал над сиротинушкой, кто- то кричал "воды", кто-то хотел уложить его на травку.

Дед вышел. За ним бежал малюсенький мужичок, придерживал штаны, выпрашивая кнут и ремень, мол, штаны спадают. Алексей оторвал хлыст от ручки и бросил остатки кнута и ремень от брюк в лицо пастуху: "Смотри у меня!" И с хитринкой:"ШтанЫ обоссанЫ!" Смех баб разнёсся по всей деревне.

Вовке сразу стало хорошо. Он бросился к деду:
- Дед, а дед, не страшно было?
- А чего страшного? Гитлера победил, а этого и подавно!
- Ты победил Гитлера??? Один?
- Где там - один! Всем скопом навалились и победили.
Вовка чуть поотстал, застёгивая сандали. На спине у деда сквозь майку кровавил след от хлыста...

Вечером их дом превратился в клуб.  Кто только не приходил! Все хвалили, восхищались дедом, еду приносили, попить давали.

Уже стемнело, а на крыльце оставались трое мужиков: дядя Митя, дед и Вовка.
- Шелуха от семечек точно гильзы после боя, - заметил Алексей.
- Дед, а дед! А пули на фронте сталкивались?
- Сталкивались, наверное. Некогда было наблюдать. А вот танки сталкивались, сам видел.

Бабушка загнала внука спать. Он не расстроился, так как крыльцо было прямо под террасой.  Из окошка высунулась золотистая голова и вновь спросила:
- Деда, а правда говорят , что под Курском всего больше танков было?
- Ты откуда все знаешь, пострел? - засмеялся дел и вслед дядя Митя.
- Радио сказало!
- Вишь, радио ему сказало, спи давай! - бабушка втянула внука внутрь.
- Танков не знаю, там в дыму разве увидишь много? А вот самолётов была тьма. Как комаров на болоте. Одни выше, другие ниже, одни бомбить летят, другие отбомбились.
- Чёт ты мне не рассказывал раньше, - теперь бабушка тоже высунулась в окошко. - А наши чего, не сбивали их?
- Не спрашивала - не рассказывал, -сказал дед.

1943

Алексей такого никогда не видел: самолёты закрыли собой все небо. Где- то завязывались небольшие бои, наши ястребки врывались в строй и выгрызали  то одного, то другого. И сами падали. А на их место прилетали новые. И к немцу прилетали.
Внизу же стояла такая гарь! Все кашляли непрерывно, лица как у колхозных кочегаров. Вот Митяя, его свояка, так с армии и погнали: не мог дышать дымом.
Один там с бабами управляется. Не сладко, конечно, но точно хоть один останется в живых.
Связистов посадили на самоходки вместе с пехотой. Вот тут то он натерпелся страху: и спрыгнуть страшно - другие раздавят, и остаться - до первого снаряда.
Совсем рядом показался крест. Танк казался таким большим. С такой близи он немца ещё не видел. Сейчас стрЕльнет и конец, - подумал Алексей. Приготовился было прыгать, да задержался. Поэтому и увидел, как ожила горевшая самоходка и поехала прямо в лоб немцу. Как ни вилял тот, гусеницами сцепились. Мужики попрыгали с самоходок и побросали гранаты. А что танку граната? Пшик! Там специальные нужны, противотанковые. Но немец не выдержал, вылезать стал. Так всех и перестреляли.

1968

Алексей такого никогда не видел: самолёты закрыли собой все небо. Где- то завязывались небольшие бои, наши ястребки врывались в строй и выгрызали  то одного, то другого. И сами падали. А на их место прилетали новые. И к немцу прилетали.
Внизу же стояла такая гарь! Все кашляли непрерывно, лица как у колхозных кочегаров. Вот Митяя, его свояка, так с армии и погнали: не мог дышать дымом.
Один там с бабами управляется. Не сладко, конечно, но точно хоть один останется в живых.
Связистов посадили на самоходки вместе с пехотой. Вот тут то он натерпелся страху: и спрыгнуть страшно - другие раздавят, и остаться - до первого снаряда.
Совсем рядом показался крест. Танк казался таким большим. С такой близи он немца ещё не видел. Сейчас стрЕльнет и конец, - подумал Алексей. Приготовился было прыгать, да задержался. Поэтому и увидел, как ожила горевшая самоходка и поехала прямо в лоб немцу. Как ни вилял тот, гусеницами сцепились. Мужики попрыгали с самоходок и побросали гранаты. А что танку граната? Пшик! Там специальные нужны, противотанковые. Но немец не выдержал, вылезать стал. Так всех и перестреляли.

1968

- Да, досталось вам там, на фронте. А я тут с бабами...
- Не лезли?
Митяй прокашлялся, похвалил махорку, покосился на террасу:
- Честно скажу, вот так вот прямо никто не лез. Да мы тут с Аниськой поженихались, она всех бы передушила. А у вас там бабы были?
- Какие бабы? За всю войну ни одной не видел. Нет, вот одну там же под Курском все же видел. Ну, какая баба, девчонка малюсенькая.

1943, июль

...На третий день бои утихли. Полк готовили к пополнению: от них остались крохи. Той ночью что- то резко все всполошились, забегали. Алексея поставили к командирскому блиндажу. Ребенок у них, что ли? Вроде голосок пищал. А может показалось.
Крик командира взбодрил:
- Кто там из связистов? Связь с начальником разведки где???
- Есть! - Алексей побежал было по проводу, но остановился. Был майор, его позавчера убило. Вроде, капитан опосля был. Убило.
- А кто сейчас?
Плащ- палатка колыхнулась, Алексей в свете горелки из гильзы увидел девушку, совсем худую и грязную, в тряпье, а ноги босые.
- Давай старшего лейтенанта Михайлова, на третьей линии, у часового спросишь! Одна нога здесь, другая там! Оставь провод, бегом!

Где- то через час приказали отвести девушку в сортир. Вот это была задача!  Где его взять-то? Кое-как нашли заброшенный окоп, Алексей отвернулся.

Ближе к утру подъехал "Виллис", девушку забирал какой- то важный полковник.  Алькой ее называл да птенцом чьим-то.
Потом поговаривали, что радистка, мол, она. При переходе линии фронта погиб один из группы, ранен другой, рацию разбили.
Радистка переоделась в лохмотья и сумела, вроде бы, в штаб проникнуть и разговор подслушать. Видно, немецкий знала.
Вот и все бабы за три года. Не считая госпиталей.

Полк вывели на переформирование. На самом деле, на месте остались они. А все дальше пошли.

На следующий день ближе к ночи Алексей получил задание бросить связь к второму батальону. А там все новые. Прежних всех убило или ранило.
- Так, смотри карту! К черту карту! Видишь лесок? С той стороны один расчёт, новый лейтенант ...этот ... как его Ра.. Ра... - начсвязи обратился к начальнику штаба:
- Товарищ майор, как там его?
- Хрен знает, всех не упомнишь . Сгоняй, потом нам скажешь!

Шутка вышла горькой: всех старых поубивали, а новых иногда и запомнить не успевали, тоже погибали.
Алексей тянул провод. Дотянуть до расчёта, доложить, с утра в батальон.

Расчета не было. Уже темнело, а никого. Пушку же не спрячешь.
Оказалось спрятали в полуразрушенном сарайчике. Лейтенант Рабунский, только после училища. Все солдаты первый день на войне.  Алексей от ночёвки в сарайчике отказался. Нашел ямку, закутался в шинель от комаров и мгновенно уснул. Снился в который раз Пашка. Протягивал зажигалку, курили они. Пашка говорил, что у кого зажигалка, того пуля не берёт. А самого-то убило,- думал Алексей. А Пашка отвечал, что не пулей, а осколком.

Ночью прошел мелкий дождичек, а утро выдалось без единого облачка. Заливались птицы, свиристели цикады, стрекотали кузнечики, куковала кукушка.
У чудом сохранившейся бочки плескался лейтенант. Тело белое, как у барышни, гладкое. Но мышцы ого-го какие!

И всё разом кончилось. Грохот, облако пыли, доски от сарая улетали как испуганные птицы. Лейтенант обернулся. На спине у него снизу доверху наискосок из -под содранной кожи била кровь. А когда лейтенант снова оборотился к Алексею...вот тогда тот испугался как никогда. На него смотрел седой морщинистый старик с выпученными глазами и дряблой кожей:
- Ккккто??? Где ммммои бойцы?
И Алексею подумалось, что если сейчас , после такого, лейтенант выживет, то до Берлина точно дойдёт. Слава Богу, с лицом лейтенанта было все в порядке, просто сажа да пыль на мокрую кожу прилипли.

Потом были допросы, допросы, допросы. Особливо особист интересовался, почему командир живой остался. Два яйца их называли, этих особистов: Особый Отдел, ОО. Ничего мужик оказался.   К лейтенанту приехал новый расчет, больше его Алексей не видел. Только случайно узнал в штабе, что земляки они.

1968

…Митяй ловко свернул козью ножку.
- Не забыл ещё! Я сейчас махорочку редко курю. Тебе свернуть?
- Давай. А то у меня пальцы- то подрезаны с детства, не очень ловко.
- Пальцы... Что там пальцы...вот у нас где подрезано, - Митяй ударил себя в грудь. - А им каково, бабам?  Ты Дуняку видел?
- Это которая? Тёмная такая?
- Во! Ты сразу подметил. А я ведь её с детства знаю. Дом- то наш у самой школы. Бывало звенит - ясно, Дуняшка идёт. На переменах визг, гам - Дуняшка водит. На работы их выгоняют - кто с песней впереди? Дуняка.

Оба одновременно закашлялись.
- Сам делал?
- А кто ж? Молодежь разучилась. Да и нет их, сам видел. Махорочка уход любит. И женских рук не терпит. А мужиков и не осталось, поди.
- У Дуняки тож, что ли, жениха убили? Как у Катьки?
- Да нет. Недоросла она тогда до женихов. Почтальонкой ее назначили.
Я, помню, на лошади сено привез, гляжу, она в цветастом платьеце, ну, девчонка же, даже не девка, бежит, радуется. "Тёть Поль, письмо тебе!" И тянет ей треугольник... Поля так и села на траву. Кто- то из баб и сказал. Век буду помнить. Как язык повернулся только? Ну, ведь девчонка же, совсем маленькая! Давай ещё по одной!
Алексей разлил. Они пили не чокаясь.
- Так что сказала то?
- Ах, ты, б...ь эдакая!
С тех пор не слышал я голоса Дуняшки. Ходит вся в черном или в коричневом. А ведь ей до сорока далеко ещё!

Вовка, почти засыпая, вспомнил тетю Дуню. Были они у них в гостях с бабкой.
Достала она тогда из сверточка конфетку и дала ему. А он боялся брать. А у тети Дуни слезы потекли. А он взял и тоже заплакал, маленьким тогда был. Сейчас бы ни за что не заплакал, дед вон не заплакал, а у него на спине ещё как все вздулось.

Наутро Вовка встал раньше всех, не одеваясь вышел, будто на двор. И припустился со всех ног к пруду. Переплыл поперек. Отдохнул, дрожа всем телом от утреннего холода, переплыл вдоль. А чего такого? Дед вон Днепр ночью переплыл.

Днепр
2020

Ох, и навоспоминались они! Владимир вышел, обернулся и помахал в ответ соседкам. Сто лет не виделись, а как родные.
Ноги несли его к школе. Не как тогда, конечно, всего только 30 лет Победе было.

1975

Он пришел позже всех.
- Во, Вовка пришёл, можно выходить! - громогласно объявила Светлана Фёдоровна, учительница физкультуры. - Тебе самый длинный этап, 480 м. Ты как?
Вопрос был риторическим. Вовка осмотрел эстафетную команду, почти никого не знает, всего два года он в спортинтернате, а знакомых, кроме бывшего одноклассника Толика, никого. Кто ж лучше пробежит?

Вовка кивнул.  Светлана Федоровна ушла в свою каморку с какой- то совсем уж маленькой девочкой. Хотя... А сам он не маленький был? В пятом классе его поставили в районной эстафете на последний этап. 450 м перед зрителями. Он тогда шестерых старшеклассников обогнал. А потом чуть не умер. Ноги подкосились, дышать было невозможно, сердце не просто билось, а рвало грудь, било по рёбрам как молотком. Кровь по жилам текла - было больно. Дышать - больно. Было больно моргать. Больно слушать. Невольно закрывались глаза - больно было видеть свет. Сплошная боль во всем теле, в каждой клеточке. Но он смог!  Может, девочка тоже сможет.

На пути к автобусу Вовка перепрыгнул лужу. Ничего особенного, все у них так могли в интернате. Там и пяти метров не было. Но команда замерла.
- Ну, ты даешь, Вовк! - за всех сказала Светлана Федоровна.

Старт переносили несколько раз: никак не кончался парад. Шел снег с дождем,
участники мёрзли. Наконец дали старт их группе.
Девочки прибежали, передали палочки, осталось два участника: Вовка и парнишка в черном. Потом и тот убежал.
- Одевайся, не прибежит больше никто.
Вовка судью не послушал: вдали показалась последняя участница. Она шла пешком. Вовка вопросительно посмотрел на судей. Один демонстративно отвернулся. Вовка рванул в обратную сторону.
- Куда? Коридор!
- Да пусть бежит, все равно последний.

Со злостью вырвал он палочку у этой салаги и умчался догонять.
- Ого! Этот, пожалуй, догонит.

Он догнал и перегнал только одного. Чего это стоило - известно было ему одному. Второе не открылось, дыхалка сдохла на последних метрах. А ноги... Он "сел" метров за 20. Добежал на полусогнутых и рухнул на колени. Отполз с дороги, обнял дерево и не смог встать. Шёл полкилометра минут 20, периодически падая на колени. Его тошнило, отказала шея, голова моталась из стороны в сторону.
А потом час искал одежду, на мокром снегу в трусах Вовка быстро замёрз. Соревнования кончились, пришла с его одеждой девочка и виновато сказала, что ошиблась. В общем, в автобус ворвался разъяренный зверь.

И сразу разбираться.
- Ты каким передавал?
- Пятым.
- Ты?
- Пятым!
- Толик, ты?
- Четвертым!
- А я пятым.

Все замолчали и смотрели теперь на него.
- А ты?
- А я предпоследним!
- А что так? - это было похоже на вызов.
- Что так!? Что так!? Моя пешком пришла! Гадина! Все уж убежали давно.
- Вон она сидит, - сказал кто-то.

Вовка бросился по салону, налетел на чью-то ногу и ...властная рука поймала его за олимпийку.
- Куда так разогнался, Вовчик? - Светлана Федоровна убрала ногу.
- Так, поговорить кое с кем.
- С Леночкой!?
- Ах, она Ле- ноч-ка!- съязвил Вовка.
- Садись, с начала со мной поговори.
- А чё говорить! Она последней пешком пришла! 250 м этап!
- Теперь слушай меня. Этап 189 м. К твоему сведению. У нас девочка не пришла. Нет участницы - нет команды. Ну, Ленка и уговорила меня, она поболеть пришла. Кстати, у нее спецгруппа. Три О. Слышал?
- Неа! Что это?
- Открытое овальное окно. Порок сердца.
- Светлана Федоровнааа! И Вы...вы ... взяли на себя...
- Да, взяла. Ради команды. У нее ещё и бронхиальная астма.
- Вы...вы...
- Да, я. Иди теперь поговори.

- Лен, а Лен, ты как? - Вовка совсем не знал, что говорить.
Девочка смотрела в окно и беззвучно плакала.
- Я... я догнал его.
Лена резко обернулась. Слёзы пропали, удивления не могло скрыть ничто.
- Ты догнал его???
- Да. И перегнал в конце.
- Мы не последние?
- Нет.
И тут на Вовку что-то нашло. Кроме нежности и жалости к девочке появилась ответственность. И он сказал, удивляясь самому себе:
- Хочешь научу тебя бегать?
- Как ты?
- Нет. Но ты будешь бегать.
- Хочу. Но у меня...
- Знаю. Будешь бегать. Будешь. И забудешь про болезни.
Договорились на следующее воскресенье.

Трех метров до задней площадки хватило, чтоб дать себе слово выполнить обещание. Теперь он в ответе за нее.

- Все, мужики. Лену больше не обсуждаем. Порок сердца у неё.

Все молчали до дома.

А дома...дед только что выпил до дна из алюминиевой кружки и сказал:
- Вот.  А потом нас в Днепр бросили.
Вовка затаился как мышь.

1943, сентябрь.

Нет ничего ближе к смерти, чем форсирование реки. Все пули твои. В землю не зароешься. Сверху каждая бомба, каждая мина твоя. Прямо не попадет, так волной опрокинет.

Алексею повезло. Им достался плот из бочек. На "раз- два" приподняли его и столкнули в воду. Уже на воде поняли, что ни весел, ни шестов нет. Погребли кто руками, кто прикладом.

Ближе к середине к бесконечным бомбам добавился пулемет. Плот звенел, скрипел и ухал как адское колесо. Алексей не знал, что такое адское колесо, так пришло в голову на секунду. Несмотря на то, что плотов, лодчонок, понтонов было немеряно, казалось, что они одни в этом водовороте под пулями, снарядами и бомбами. Хотелось спрятаться в темноте, но где ее взять? "Люстры" висели как в царском дворце.

...В себя Алексей пришел в воде. Рванулся вверх и упёрся шлёмом в дно плота. Запаниковал, заметался и наглотался воды. Кое-как выбрался на половину тела, оглушенный, растерянный, брошенный всеми: на плоту не было никого. Алексея тошнило, но он дрыгал ногами, стараясь двигать потяжелевший от воды плот: пули сделали свое дело.

Прямо перед ним с противным звуком плюхнулась оторванная рука, забрызгав лицо кровью. И только тогда Алексей понял, что наглотался он не воды, а крови товарищей. Он плыл в крови. Никогда в жизни так его ещё не рвало. Он пил кровь товарищей, даже не пил, а глотал!

От очередной бомбы плот встал на дыбы и перевернулся. Сил забраться на него уже не было. Не было их, чтобы держаться. Шлём слетел с головы, болтался сзади, душил и тянул ко дну. Карабин, слава богу, Алексей прицепил на два ремня. И теперь он не мешал барахтаться. Просто тянул вниз.

...Чья- то рука схватила его за шкирку.
- Дядька, ты, чё, тонешь, что ли? - на Алексея смотрело почти детское лицо , наполовину скрытое безразмерной каской.
- Нет, б..., купаюсь нах...!

Кое-как выбрался на остатки плота. Полусидели-полулежали на двух бочках , гребли двумя руками и...умудрялись орать друг другу. Не так страшно, если не думаешь о береге.
- Ты откуда такой?
- Год прибавил, взяли!
- Ружье где?
- Утонуло.
- Возьмём там.

"Там" это на берегу. Уже была видна груда тел. То ли живые, то ли уже нет. До берега доплыть не смогли: мертвые плавали и мешали. Пришлось прыгать, расталкивать. Потом Алексей с новым напарником схватились за тело мертвого красноармейца, спрятались за ним от пуль и, продираясь сквозь трупы, добрались до песка. С высокого берега строчили пулемёты.  В бессильной злобе на свой отказавший организм смотрел Алексей смельчаков, которые лезли с гранатами к этим пулемётам. Скатывались и снова лезли.  А некоторые оставались.

Взрывы гранат не были слышны в этом вое. Вдруг всё зашевелилось, ожило и бросилось в атаку. Побежал и Алексей. Ну, как побежал, на карачках пополз, преодолевая беспрестанную рвоту. Рядом полз пацан с толстой палкой.
- Ты ох...л??? - Алексей не сдерживался.
- Мне сподручнее. Знаешь, как я в городки играю?

Алексей вырвал у лежащего ничком солдата винтовку. Тот и после смерти держал ее крепкой хваткой. Пошарил в карманах. Ни одного патрона, все расстрелял.  Одним за одним обыскивали они с напарником не добежавших солдат. Ни одного патрона!

Нашли всё же карабин с тремя патронами. Вылезли. А там рукопашная. Надо бы помочь, но сил даже кричать не было. Алексей получил удар сапогом в грудь и улетел вниз. Благо недалеко. Снова полез.  Когда залез, все было кончено. Немцы убежали, кто смог. Его пацан  из последних сил дубасил палкой фрица. Алексей бросил взгляд на месиво вместо морды:
- Хватит уже!
- Это он вас скинул, гад!

И они поползли дальше.
- Дядька, там сарай, спрячемся!
Алексей вспомнил молодого лейтенанта- артиллериста и прошипел:
- Не вздумай !!!

В очередной воронке наткнулись на раненого. Первый знакомый попался. Разведчик- наблюдатель. Ноги перебиты.

- Помоги до края добраться! Видишь лесок? Там пушка. Теперь левее, одно дерево над лесом? Там пушка. Нашим сообщи.
- Как???
- Зажигаешь огонь и примерно машешь. Перелет - ниже огонь опускай..
- Так огонь где?
- Пошарь в сумке.

Фонарик в сумке и кожаном мешочке промок. Был трут.
- Вот им и маши.

Алексей приказал молодому остаться с раненым, а сам пополз. Кроме сарая ничего достойного не было. Не хотелось ему лезть на развалины, но делать нечего. Кое- как забрался и тут же спрыгнул: заметил дерево.

Дополз, а как залезть? Никаких сил уж не осталось. Отдохнул чуток посмотрел на сарай и с новыми силами полез на дерево: сарая не было. Вовремя слез!

Лез так долго, что, казалось, война скорее кончится. Нашел ветку потолще, пытался устроиться. А как? Если стоишь прочно, руками держишься, то зажигать- то как? Попробовал не держаться - чуть не улетел. Догадался сесть. Догадался пристегнуть ногу ремнём. Трут всё же промочился. А вот зажигалка не подвела. Пашина зажигалка.

Его заметили. Дали контрольный. Алексей замахал левее. В общем, поняли они друг друга. А вскоре до Алексея дошло, что огонь видят и немцы. Отстегнул ремень и, ломая ветки, сиганул вниз.

Наткнулся на чьё -то тело, взаимно выругались. Оказался из их отделения. То ли белорус, то ли хохол. Алексей их не различал. Поплелись дальше.

Бой затих внезапно. Несколько сильных взрывов, перестрелка и тишина. Ну, как тишина. Пушки продолжали палить, самолёты летали, но пулемёты уже не строчили. Так, огрызнется кто- то и все,
Уже слышны были крики командиров, вокруг них собирались остатки отделений, взводов, рот.

Отделение Алексея существенно похудело. Нашлись всего четверо. Да трое из второго отделения. Нашли было подходящий блиндаж, но откуда ни возьмись появился командир. Лейтенант запретил: а вдруг мины?  Кое-как уговорили, осторожно вошли. Немцы есть немцы. Всё чисто, добротно. Выставили по приказу лейтенанта часовых. Стали канаться, кому первую, кому вторую смену. А тут Назар заорал, махнем не глядя, мол. Алексей не любил такие вещи, но Назар привязался именно к нему. Держал что- то в кулаке, да под нос тыкал. Немецкие коптилки из гильз немного света давали, но Алексей разглядел...

- Отдай, крысёныш!- схватил за грудки. - Придушу!

Товарищи еле растащили.
 Алексей держал в руке зажигалку.
Назар растирал шею и оправдывался, что пошутил. А зажигалку поднял под деревом, когда "этот свалился".

Первая смена выпала Алексею. И опять на пути встал Назар. Загладить вину, пойти вместо.
- Чёрт с тобой, иди!

Заснули мгновенно. Но одиночный выстрел выбросил всех из блиндажа. Часовой лежал на бруствере, сжимая карабин. Из шеи била кровь.
- Утащить хотели.
- А он уж мертвый стрелял.
- Нет, не дался он им, выстрелил.
Помолчали. А потом кто- то сказал, обращаясь к Алексею:
- Загладил.
Алексей нащупал в кармане зажигалку. От пули она спасала. А вот от осколков и ножа нет.
- Загладил. Сам похороню.

Война ефрейтора Лещёва. Берлин.
1978 год

Соревнования по зимнему ГТО через неделю после дня рождения Вовка выиграл. В них намешали всего, что и не разберёшь. 5 км на лыжах он пробежал первым. А потом результат аннулировали, точнее, записали просто последним. Несмотря на мороз и усталость, смеялись все: у Вовки запотели очки, и он свернул на 1 км раньше. Стометровка по голому льду и 1 км принесли первое место, потом прыжки с места, подтягивания. В общем, выписали ему грамоту в спортклубе института, штатный фотограф сделал фотку. Вот у него- то новоиспеченный чемпион и взял, точнее, позаимствовал огромного формата фотографию годичной давности
На майской демонстрации все преподаватели факультета.

Дома еле достал из спортивной сумки фотографию, все равно немного помял.
- Чего- то опять приволок! - констатировала бабушка, выглядывая с кухни.
- Да вот, плохо лежала, теперь у нас будет лежать хорошо!
- Не в деда пошёл! Тот хоть бы раз что на работе спёр!
- Чё я те сопру? Бочку мазута, что ль?- дед сильно закашлялся.
- Отработал своё, немного осталось,-  бабушка смахнула слезу и скрылась на кухне. Рак лёгких у мужа прогрессировал.
- Дай-ка взгляну, - дед пошарил руками по комоду в поисках очков.
Долго смотрел, а потом спросил, ткнув пальцем в середину строя:
- Это кто?
- Проректор института, нам грамматику читает.
- Зовут как?
- Кукушкина. Александра Тимофеевна.
- Я ее знаю!
Из кухни вышла бабушка:
- Кого ты там можешь знать?
- Вот эту! Как говоришь? Кукушкина? Точно! Он ее так и назвал: Кукушонок! Алька.
- Да кто такая? - не успокаивалась бабушка.

Вовка знал. Он все помнил. Вот это да! Дед на фронте с их проректоршей встречался! Ну, да, она же разведчицей была!

Несмотря на то, что вся группа пылко обсуждала встречу на фронте его дела и проректора института, Вовка не осмелился подойти к ней и спросить, помнит ли она. А потом дед умер. Перед смертью, недели за две, в минуту затишья от фантомной боли вырезанного лёгкого дед последний раз сел на диван.
- Правильно ты пошел немецкий учить. В Берлине побываешь. Я там был.
Вовка тогда опоздал на лекцию, бросив " деду скорую вызывал".  А дед два часа рассказывал про последние дни войны.

1980 год

Владимира буквально за руку затащили в школу. А там дискотека. И вот диск- жокей, его одноклассник, объявляет, что к ним в гости пришел студент 5 курса, переводчик... Зал взорвался. Учителя ещё хорошо помнили парнишку- отличника, лучшего спортсмена школы, некоторые школьники знали его по двору.
- One Way Ticket! Володя расскажет нам, о чем поется в песне?
Диск- жокей врубил звук и отошёл подальше, увидев недобрый взгляд одноклассника. Но микрофон все же протянул.
- Синий, синий иней лег на провода!
Зал взвыл. Владимир хитро посмотрел на стайку учителей, они весело смеялись, а Светлана Федоровна показала большой палец.
А потом ...потом подошла девушка. Полненькая и одновременно воздушная, с сформировавшейся женственностью и детским блеском в глазах. Они обнялись.
Через неделю Владимир пошел на 16-й день рождения Лены.

Тогда, пять лет назад, Леночка пришла с мамой. Владимир вспомнил то состояние: молодая девушка, чуть старше его, симпатичная  с аккуратным карэ. Будто с обложки глянцевого журнала. И она - мама? Маме 27 лет, дочке - 11. И как к ней обращаться? Сошлись все же на Юлии Павловне. Почти год встречались они по воскресеньям. Владимир давал задание, смотрел за техникой исполнения, записывал пульс и метры в блокнотик.
Потом он поступил в институт, переехал на соседнюю улицу через дорогу. Занятия под его контролем прекратились.
А ещё через год при встрече со Светланой Федоровной Владимир узнал, что Лене сняли спецгруппу.
- Не знаю, что ты с ней сделал, но тебе надо работать в школе! И не спорь.
И вот Лене 16. И он идёт к ней впервые домой. По тому как девушка смотрела на него можно было считать, что новый роман уже начался.

Бабушка с дедушкой хозяйничали на кухне, за столом обычная школьная компания. Парни с девчонками, 9-й класс. Вина не наливали, но у парней было. Несколько раз они всей толпой выходили "курить", приходили веселые и шумные. Первый танец с именинницей достался почетному гостю. Как впрочем, и почти все остальные. Лена была счастлива. Они снова вместе. Абсолютный фурор они произвели спонтанным дуэтом: Владимир играл на гитаре, Лена на пианино. Спели несколько песен, да так, что никто бы и не подумал, что они впервые вместе играли. Идеальная пара.

Когда же пришло время разводить гостей по домам, Владимир остался помогать деду с бабушкой. В один миг перетаскали все на кухню, и пришла раскрасневшаяся на морозе , в мохнатой песцовой шапке мама. С трудом подавила желание обнять долгожданного гостя, протянула руку.  Владимир понял, что пропал. Если в голове у него вертелись планы встреч с Леной в кино, в парке, на речке, то с её мамой ему захотелось сразу всего. В позвоночник будто воткнули кол, сердце заколотилось как после кросса, он покраснел, язык отнялся. Через несколько минут они оказались в соседней комнате и впились друг в друга. В мгновение ока Владимир содрал лишнюю одежду с любимой. Приник к груди. И навсегда в памяти его остались слова Юлии, сказанные одними губами:
- Вовочкаааа, ну нельзя же тааак!

Когда вошла бабушка, дочь ее рылась в шкафу, а гость сидел за столом и что- то писал. Идиллия.
...Владимир уже стоял потом у двери, прощался с родителями, когда бабушка не выдержала:
- Вот ведь какой парень! Не пьет, не курит, спортсмен. Профессия, считай, уже есть. Настоящий жених.
Дед же просто спросил:
- Кому из них?
Получил локтем в бок и все четверо рассмеялись. Пришла Лена, с мамой пошли провожать последнего гостя. Дед сделал то, что было просто немыслимо: сказал так, что все напряжение спало. Было хорошо и весело с обеими.

У своего подъезда Владимир обнял по очереди своих любимых и сказал, что он был счастлив с ними. Встретиться.
Дома их были буквально напротив. Никогда они больше друг друга не увидели.
Владимир вспомнил своего деда. Все, что ли, такие?
Лег спать, вспомнил последний рассказ деда. И впервые пожалел, что не записал ни слова.

1945, апрель

Опять Алексея послали к "соседям".
В этот раз выменивать провод на инструмент. А попробуй разберись там! Народу пропасть, все как муравьи перед дождем в движении.  Алексей застегнул пуговицы фуфайки, и теплее, и спокойнее. Командиров как собак нерезаных. На ящиках из-под снарядов увидел одного сидящего. Офицер, судя по форме. А лычки сержантские, Алексей впервые видел такое. Даже засомневался, уже сказав "Товарищ..."
- Садись, артиллерист, покури! - сержант протянул трофейные.
Алексей курил трофейные "ни рыба, ни мясо" и с интересом разглядывал ряд медалей на груди сержанта.
- Я все же сумлеваюсь спросить, ты, Вы кто?
Сержант рассмеялся:
- Не ты один сумлеваешься! Так получилось ещё в 41.
- С начала войны на фронте?
- В пятницу призвали, в субботу отправили в лагерь, там я успел боевой листок оформить, комиссар и взял меня к себе. И началось...
- Давай нашей? - Алексей свернул две козьи ножки.
- Дааа, это другое дело! Ну вот, а в отделе все должности командирские. Мне выдали китель, фуражку.
- Ты сам- то откуда? - поинтересовался Алексей.
- Из Чувашии. А работал как год в Ленинграде, там и семилетку закончил. Грамотных было раз- два и обчелся, ну, меня сразу в помощники комиссара.

Алексей вновь посмотрел на медали.
- А у меня три пока.
- Считай четыре!

Оба солдата как по команде расправили плечи. Необыкновенное чувство торжества наполнило их сердца. Так вот просто про Берлин. Ненавистное логово врага.

Поодаль Алексей на таких же снарядные ящиках увидел две тоненькие фигуры в комбинезонах. Танкист и летчик. Сидели спиной, немного сутулясь, немного покачиваясь в такт.
Видно было, что дети ещё.

- А это кто такие? Братья, что ли? - Алексей недоуменно посмотрел на сержанта.
- Ага! Братья. По несчастью. Справа Вовка, 17 лет. Два боя - два экипажа тю- тю. Сгорели заживо. А его оба раза успели вытолкнуть.  Слева Равиль
.  Тоже 17. Стрелок - радист. Два вылета - два раза подбили. Первый- то раз все в самолёте разбились, хотели дотянуть. А ему приказали прыгать.  А второй раз... А второй все выпрыгнули. Да немец их в воздухе расстрелял. А этот лёгкий как пёрышко, его к нам отнесло.
- Да кто ж детей- то на фронт посылает???
- Кто, кто посылает... Сами годков накинули, вот и воюют.
- Слышь, я все на орден твой смотрю, его ведь просто так не дают?
- Да и медали просто так не бросают. Вот "Отвага". Моя первая. Никого не убил!
- Как так?
- А вот так: никого не убил, а 200 бойцов спас.

Сержант помолчал, собираясь с мыслями.

В ноябре сорок первого это было. Неделю отбивались. Вроде отбились. Снег, дождь, спим на ходу. Ни одного командира, всех снайперА перебили. Вот я и стал комбатом. Зашли в деревню - ни одного дома, одни печки стоят. А школа стоит, почти целая. Ну, все туда. И уснули в момент.  Не поверишь, я чуть не заплакал тогда. Надо ж часовых выставлять, а все спят. Опять мне? Хоть головой о стенку бейся.  Я и ударился раз. Об печку .  Прислонился. В одном ухе храп, в другом: тик- так. Сон как рукой сняло. Поменял уши: тик- так. Я как начал всех пинать да в потолок палить. Всех заставил выйти , а кого и вытащил за шкирку на площадь. Они меня уж побить хотели, а тут она и взорвалась. Медаль только через год дали. И вот верь- не верь, я тот год ни разу не помылся!  Ну, разве только в болотах. Там их под Ленинградом полно, накупались вдоволь. А сколько потонуло - не счесть. А я вот живой, без единой царапины, с медалью.

Сержант помог Алексею найти начальника связи, обмен состоялся. Вернулся в полк затемно, да сам плутал между двухэтажных фашистских казарм. Все одинаковые, как тут кого найти? Помнил, что перед кочегаркой, а где она? А казарма за столовой, а столовая … Караул помог. Сначала задержал, потом казарму нашли.

1985 год
Германия

После представления командиру нового переводчика отправили на КП, его место службы. Но перед тем, как закрыть дверь, он услышал, как командир дал указание обеспечить его переводом, чтоб как можно быстрее вжиться в службу.
Уже на следующий вечер Владимира послали с женсоветом за покупками.
Женщины рьяно доказывали старшему автобуса , что ехать надо не в Хеннигс, а в Фалькен.
Поехали в Фалькен. Владимир наклонился к прапорщику, старшему машины:
- Что за Фалькен?
- Ааа, новый переводчик! Коля, - протянул руку прапорщик, - Фалькензее. А хотели в Хеннигсдорф. Это ближе. Меня ведь от службы никто не освобождал.
А у Владимира что- то ёкнуло в груди.

Ещё через неделю поехали с командиром в тот самый Хеннигсдорф, к шефам на Штальверк. Они в полк присылали строителей, полк им отделение солдат.
Пока после успешных переговоров командир прощался с руководством завода, Владимир переводил группе солдат. Пожилой немец сказал, что он воевал под Сталинградом, что их танки лучше, только командиры наверху во главе с Гитлером были преступниками и не могли правильно командовать.
Владимир впервые в жизни встретился с бывшим немецким фронтовиком, фактически бывшим фашистом. Вступил, было, в дискуссию, но понял, что все бесполезно, немец твердил, что они были лучше.
- Товарищ старший лейтенант, что он говорит? - осмелился спросить один из рядовых.
- Говорит, что они лучше воевали...
Отделение высказалось так смачно, что грохнуло от смеха. Еле удерживаясь, чтоб не рассмеяться вслух, Владимир бросил:
- Я не буду это переводить!
Новый взрыв хохота заинтересовал даже командира с начпо, они строго посмотрели в сторону солдат. Смех прекратился. А старый немец, высокий, седой, стройный как тополь, с кривой улыбкой сказал:
- Я поняль!

Он уходил побежденным, но не сдавшимся.
К группе солдат подошёл ещё один седой немец, представился председателем профкома:
- Штанислаус Бэр. Буду каждый день привозить бригаду. Буду курировать ее.
А этот...Отто, он всегда был таким. Танкист. Элииита! Его последним самолётом вывезли. Да что тут говорить, все мы, кто постарше, были на войне.

В часть ехали молча. Перед самым гарнизоном командир, как всегда глядя в зеркало, спросил:
- Ты чего молчишь как не переводчик?
- А правда, а правда, что сам Гитлер в гарнизоне был?
- Бывал. Тебе Василий Иванович расскажет, он больше в курсе. А что тебя это так заинтересовало? Известно, что Гитлер выступал с речью перед лётчиками люфтваффе в гарнизоне Шёнвальде.
- Шёнвальде!!! - вскрикнул Владимир , привстал , стукнулся головой и рухнул на сиденье под смех начальства.
- Ты только сейчас узнал, где служишь?
- У меня дед здесь был!!!
- О, теперь тебе точно к Василию Ивановичу.
- Я здесь!

...
- Товарищ подполковник, старший лейтенант...
- Садись, Володя.Мы с тобой коллеги, я ведь тоже учителем начинал. У себя на родине, в Починках...
- В Починках??? Горьковской области?
- Знаешь?
- Так у меня деревня там неподалеку. Ханинеевка, слышали?
- Не помню уже.
- Ну, Вьюшкино, Пеля...
- Эту знаю! Во как мир тесен. Мы, оказывается не просто земляки, а почти родные. Рассказывай про деда.

1978, 23 февраля

Дед сидел прямо, видно, болела спина.
Говорил медленно, часто делая паузы. Он переживал вновь и вновь те минуты.

До Берлина долетели как на крыльях. Когда дали первый залп в сторону Берлина, все заорали "ура". Так орали только тогда, под Сталинградом, когда со своими соединились.  Война на этом и кончилась. Расположились в каком- то гарнизончике, слухи ползли, что из него Гитлер хотел в Африку улететь. Шентайдэ, Шенвайда...Алексей уже не помнил.  Да и ладно. Главное война кончилась! Хотя через пару дней могла закончиться и жизнь Алексея. Уже после объявления о смерти Гитлера гарнизон подняли по тревоге: в соседнем городке целая дивизия прорвалась из Берлина.

В дверь постучали, робко вошёл посыльный:
- Товарищ подполковник, старшего лейтенанта к начальнику штаба, немцы приехали!
- Давай, больше копай, держи в курсе!

На КП Владимир попал только к вечеру.
- Ну, и где Вы были в служебное время?  Я, что, должен вас, переводчиков, по всему гарнизону искать? - начальник КП спрашивал строго, но чувствовалось, что больше для проформы.
- Так немцы же, товарищ майор!
- Так вы ещё не привыкли, что ли?  Просыпаешься утром, а в городе немцы!
Офицеры КП дружно рассмеялись.
- Вы должны докладывать мне о каждом своем шаге! Вот куда вы сейчас направляетесь?
- В туалет...
Под хохот всего КП майор Комаров развел руками:
- Вот что мне с этими "пиджаками" делать?

…
С немцем профсоюзником они подружились. Хоть и не положено было, но сходил пару раз в гости. Штанислаус рассказывал Владимиру о шефских делах, о предыдущих переводчиках, помогал со связями.  И один раз советский офицер все же осмелился спросить о войне.
Штани ( немцы любят сокращать) было 14 лет. Конечно, гитлерюгенд, конечно, подготовка отдать жизнь за фатерланд. И однажды такой день наступил. Русские вошли в их городок. Их собрали по особому сигналу, дали по фаусту, стрелять, точнее, куда нажимать сказали ещё раньше, на занятиях. Развели по двое. Товарища его сразу убили, а он выстрелить не мог, боялся. Танкисты выпрыгнули, отняли фауст-патрон, дали пинка, спросили , как зовут, что- то в рифму с именем сказал один из них, засмеялись и поехали дальше. А потом несколько месяцев он провел в Заксенхаузене. Владимир уточнил, не в Берлине ли.
- Да здесь! Вон из окна видно, церквушка, напротив. Тут столько войск тогда прошло в тот день. И ни одного выстрела. А нас, пацанов, выставили на смерть.
И снова к Владимира ёкнуло в груди. Эффект присутствия был до того силен, что казалось, все будущее наперед известно. И ему лично было известно, только вот сформулировать никак не удавалось.

Служба шла. И шла неплохо. На второй год мелькнула даже мысль остаться в армии. После долгих раздумий и копаний в себе, Владимир понял, что он хочет остаться в Германии, но не в армии. Ему хотелось в школу. Видеть глаза детей, учить их с нуля всему, радоваться их успехам, ходить в походы, сочинять песни, изучать Родину.

- Учителем, говоришь? -  начальник политотдела что- то отметил на календарике. - Так вот тебе первое задание. Ты же не боишься со сцены выступать?
- Нет, конечно!
- Вот и ладушки. В следующее воскресенье выступаешь в клубе перед первым батальоном. Расскажешь им про деда. Как мне. Сможешь? Сможешь - это приказ. Готовь рассказ. Если б ещё и написал...
- Есть!

Батальон в клубе еле разместился. На трибуне установили микрофон.
- А можно мне в зале?
Завклубом капитан Бакаев молча кивнул.
Зал вскочил: вошел начальник политотдела с офицерами батальона. Сразу же взялся за микрофон:
- Сегодня у нас в гостях настоящий писатель. А может, мы у него в гостях…Он вам зачитает несколько глав из своей новой книги.
Солдаты слушали. Были, конечно, уснувшие, но их беспардонно расталкивали.
Позади остались Сталинград и Курская дуга, Днепр и Берлин. Владимир заканчивал чтение.
1945, июнь
Роту связи направили на работу в Берлин. Работали дружно, посматривали с интересом на немок в жакетах и чулочках. А потом им дали час на Берлин.
Алексей шел и удивлялся. Представлял, как он будет рассказывать о Берлине Дусе своей, дочке Леночке. Интересно, многие ли из их барака вернутся. Резкий сигнал заставил ефрейтора  отпрыгнуть в сторону.
- Вам, что, товарищ ефрейтор, Берлина мало? Посередине улицы как глухой идете?
- Виноват, товарищ полко…товарищ генерал? – на Алексея смотрел его первый командир полка.
Генерал шутливо толкнул локтем соседа по машине:
 - Слышь, Палыч, он дошел! Он дошел! Крестник мой. Одним осколком осчастливлены! Ефрейтор Ле… Ле…
- Лещев, товарищ генерал!
- Точно, Лещев! Живой!
- Так точно, живой!
- Можешь не докладывать, и так вижу.
Алексей не заметил, как генерал подмигнул майру-соседу.
- Мой приказ выполнил?
Алексей замешкался. Сколько было этих приказов? Не сосчитать. Что за приказ?
- Грамоте научился?
- Читать немного…
- А чего ж немного?
- Дык времени мало было, надо было фашиста бить!
- Уважительная причина. Ефрейтор Лещев!
- Я!
Слушайте мой приказ: расписаться на этом здании и доложить! Это логово Гитлера, Рейхстаг!
- Есть расписаться на Рейхстаге! – весело воскликнул Алексей.

Расписаться на Рейхстаге оказалось непросто: ни одного живого места. А приказ надо выполнять.
- Братки, ящик не дадите на пару минут? Генерал приказал.
- Товарищу генералу понадобился наш любимый ящик? – под смех товарищей ответил, видимо, штатный балагур.
- Ну да, вон он стоит.
- Шо мы будем иметь за наш ставший нам родным ящик?
- Трофейные? Махорочку?
- Это другой разговор!
- А может…- начал было Алексей, но балагур под новый смех прервал:
- Может! Вот краска, вот кисточка, две вернешь! Вон там свободное место!

Алексей нашел. И засомневался… Щ с тремя палочками или с четырьмя? Спросить стыдно. И вдруг все куда-то ушло. Остался в этом мире один он. И только он, никто больше в мире не мог, только он.
Алексей достал из кармана зажигалку.
ПАША К.  а потом по привычке  поставил крестик.

- Товарищ генерал, ваше приказание выполнено!
- Расписался?
- Места было мало, крест поставил.
- Слышь, Палыч, вот тебе заголовок в твою газету: ефрейтор Лещев поставил крест на Рейхстаге!!! Да чего там, на всем Берлине!
Майор долго приноравливал камеру. Алексей на следующий день проснулся знаменитым. Газету с фотографией генерала, жаль, не сохранил: украли в поезде ее вместе с документами. Документы то восстановил, а газету… как ее восстановишь?
Зал хлопал так, что было слышно в столовой. А она через плац.
Начпо был счастлив и лаконичен:
- Молодец! Беги к семье.

2020 год

Как Владимир оказался у родной школы, он не помнил. Галдёж школьников вернул его в реальность. Дети пришли с «Бессмертного полка».  Гость прошёл по коридору, наткнулся на закрытый кабинет директора. Увидел табличку, улыбнулся, спросил первую попавшуюся учительницу, где директор. В музее на третьем этаже.

Они долго обнимались, сняв маски со своим одноклассником.  Иван Сергеевич показывал ему музей. У одного стенда Владимир остановился и надолго замер. Потом глухо сказал:
- Давай, Иван Сергеич, твою девочку-летописца. Пиши:
«Лещёв Алексей Николаевич, ефрейтор, 1915 – 1978. А то – неизвестный».
На пожелтевшем ватмане среди прочих лежала, выменянная им на пиратский пистолет 9 мая 1965 года, с еле заметной щербинкой, медаль «За оборону Сталинграда».
- и на вот, копию сними. Сочинение моей доченьки. В третьем классе написала. Там всего одно предложение.
Директор взглянул, засмеялся торжественно, но не официально, а потом громко прочитал затихшим ученикам:
"Мой дед Лещёв Алексей Николаевич был неграмотным по этому он поставил на Берлине крест".

Послесловие

Я поднялся на четвертый этаж, достал непривычно большой ключ, открыл дверь в квартиру матери. Все, она сюда больше не придет. Не сможет одна уже.

Встал посередине маленькой комнаты, увидел кучу фотоальбомов. Под одним лежала большая довольно помятая фотография его юности. Фотография с майской демонстрации преподавателей его факультета.
Впереди маленькая скромная женщина.

Кукушкина Александра Тимофеевна, проректор ГГПИИЯ им. Н.А.Добролюбова. Во время войны несколько раз пересекала линию фронта в составе разведгруппы. Один из эпизодов рассказала мне лично, когда я после экзамена указал ей на ошибку интерпретации предложения в задании по грамматике.
1924- 2012

Рядом также скромно стоял седой человек с высоко поднятыми бровями.
Каспранский Равиль Рухулбаянович.
Декан факультета немецкого языка, доктор филологических наук. Начал воевать в конце марта 44 года. Совершил более сотни боевых вылетов в качестве стрелка- радиста. В первых двух самолёт был сбит. Экипажи погибли. Эпизод рассказан лично в сентябре 1978 года, когда Владимир приехал для участия в легкоатлетической эстафете с "картошки".
1926-1990

С краю , в старомодных очках, в которых глаза казались непропорционально большими, под ручку с коллегой стоял крепкий седой преподаватель, доктор педагогических наук (умер перед защитой), Рабунский Евгений Самойлович, Первое боевое крещение получил в начале 1943. Эпизод рассказан лично в июне 1981 года при консультации по поводу написания диплома по педагогике.
1924-1994

Уже на другой фотографии коллектива школы N 137 Автозаводского района города Горького также с краю стоял военрук в чине капитана, с эмблемой танковых войск.
Зотов Владимир Михайлович. Это его два раза экипажи обугленными руками выталкивали из люка. В первых двух боях. Почетный гражданин Нижнего Новгорода. Майор запаса. Начал воевать механиком- водителем в июне 1943 года, проехав на танке до места сражения 60 км. Вступил в бой с хода. Эпизод рассказан лично 8 мая 1989 года. 1926-2018.

Как звали точно сержанта, который рассказывал о своей награде, память не сохранила. А рассказывал он об этом на самом деле на классном часе в 6 классе Белавской средней школы в 1982 году.
Житель села Белавка, Воротынского района Горьковской области Шеянов (?) Виктор (?) Алексеевич.
Подпись ;;Паша К.;; на стене Рейхстага вряд ли сохранилась…

Фото из Яндекса. Спасибо автору.

Другие рассказы автора на канале: