История старого формовщика, которую рассказал отец Ольги Берггольц
Продолжение нашей серии публикаций к 9 Мая
Друзья, мы продолжаем нашу неделю воспоминаний. Вчера мы говорили о партизане и фрезеровщике Николае Ивановиче Яковлеве. Сегодня - совсем другая история, но тоже заводская и тоже о мастере, для которого работа была выше жизни. А начнём мы немного издалека - с человека, чей голос знал весь блокадный Ленинград.
Голос блокадного города
Ольга Фёдоровна Берггольц родилась 16 мая 1910 года здесь, в Петербурге, на Невской заставе - старой рабочей окраине у самого Невы. Её отец, Фёдор Христофорович Берггольц, был заводским врачом. Семья жила в двухэтажном доме, и маленькая Ляля росла среди рабочих людей, среди заводских корпусов.
А из её окна на Палевском проспекте всегда было видно «розоватое трепещущее пламя» - это работал Александровский чугунолитейный завод. Няня объяснила маленькой Оле: «это работает Чугунный завод». В октябре 1917 года Оля увидела бешено летящие чёрные головешки, осветившие всю спальню, и няня снова её успокоила: «Просто участок жгут, фабрично-заводские взбунтовались». Это зарево навсегда осталось в памяти поэтессы. Позже она написала:
«О, Невская застава, Невская застава! Ночи, полные багровых зарев с Чугунного завода. Первая моя любовь. Первые манифестации»
Бабушка Ольги по отцу - Ольга Михайловна Королёва - была вдовой мастера Александровского чугунолитейного завода. Так что завод, о котором пойдёт речь, был не просто чужим. Он был в их семейном прошлом. А сам Александровский завод сегодня называется Пролетарским.
«Никто не забыт, ничто не забыто»
Когда началась война, Берггольц отказалась покидать Ленинград. Она осталась в осаждённом городе и каждый день выходила в эфир Ленинградского радио. Её негромкий, пронзительный голос стал голосом надежды для сотен тысяч умирающих от голода ленинградцев. Её слушали, ей верили, её ждали. Она писала стихи прямо во время бомбёжек, читала их людям, которые теряли силы, но не теряли веры.
Немцы внесли её в список советских людей, подлежащих немедленному расстрелу при взятии города. А ленинградцы называли её «блокадной мадонной».
Именно Ольге Берггольц принадлежат слова, высеченные на граните Пискарёвского мемориального кладбища: «Никто не забыт, ничто не забыто».
Рассказ отца
Однажды вечером, уже взрослая и знаменитая, она услышала от отца историю, которую запомнила на всю жизнь. Фёдор Христофорович Берггольц рассказывал ей о старом формовщике с Александровского завода - того самого, который стоял за Невской заставой.
Отрывок из книги М. Ю. Лебединского «От пращуров моих» (Материалы для биографий и родословий писателя Юрия Либединского и поэта Ольги Берггольц), Москва, 1965–1998 гг.
Когда мы поели, Александра Ивановна куда-то ушла, а Матреша опять предложила мне помыться, и я опять отказалась, вспомнив Неву и лестницу, а вспомнив её, не по необходимости, а движимая чем-то умственным и полузабытым, сказала:
— Отец, ты совсем не бережёшь себя…
— То есть? — спросил он удивлённо.
— Ну вот… ступеньки во льду вырубаешь…
Он взглянул на меня почти с состраданием.
— Дура ты, дочь моя и знаменитая поэтесса города Ленина, — беззлобно сказал он. — Ибо произносишь всё это всуе, без веры…
Мы помолчали, и, словно продолжая не обрывавшийся разговор, он негромко, задумчиво стал говорить:
— А у нас за Невской, мне рассказывали, на одном заводе, кажется Александровском, в литейной старик один был — формовщик. Ну, из тех старых колдунов, которые грамоты не знали, а дело своё знали так, что и заграничные инженеры руки разводили. На Обуховском, например, был в своё время такой литейщик… Отольют, скажем, ствол для пушки — ну, надо его дальше обрабатывать: сверлить там и всё такое, — я не понимаю. В общем, массу труда человеческого класть. А вдруг отливка-то бракованная, с этими, как их, — ну да — раковинами? Тогда этого деда и зовут: «Дед, послушай, есть в стволе раковины или нет?» Он молоточком постучит, ухо к металлу приложит и говорит: «Раковин нет, можно обрабатывать». Или наоборот. И что ты думаешь — хоть бы раз ошибся! Пробовали ему не верить, разными тогдашними научными методами проверять, а выходило всё, как дед говорил.
Ну, вот и формовщик у нас такой же был. Знал он особый секрет земли. Особый состав её, такой, чтобы отливка никогда не имела браку, по вине формовщиков, конечно. И никогда, ни разу у него браку не было. Его спрашивают: «Дед, почему у тебя браку не бывает?» А он только посмеивается: «Петушиное слово знаю». И молчит.
Ну, в ноябре прошлого года завод, разумеется, встал. Народ разбрелся, только охрана — как вот у нас. А старик чувствует, что помирает: эвакуироваться в своё время отказался. Он тогда своей старухе и говорит: «Сквалыжник я, говорит, и скряга, и грешник великий, говорит, хоть в бога и не верю. До сих пор свой секрет земли никому не передал. А теперь — некому. Кроме тебя. Да ты женщина, притом немолодая, к литейному делу никакого отношения не имеешь. Ну, делать нечего — край. Я не помру, пока ты мой секрет не усвоишь. Пойдём». Та: «Куда?» — «На завод, в литейную». Повела она его под ручку в литейную, довела — и стал он её обучать своему секрету земли. Составу, пропорциям… Представляешь — двое голодных, полуумирающих стариков одни в холоднющей литейной… Но ведь каждый божий день, оба истощённые, тащились они в литейную — и трудились, копались в холодной земле. Да ещё старик старуху заставлял съедать половину его вечернего супа, говорил: «Я так и так помру, а ты должна выжить, чтоб потом, когда завод заработает, секрет земли всем формовщикам открыть». И ведь выучил её! И когда она при нём несколько раз состав этот, с его секретом, воспроизвела, лёг старик и говорит: «Слава тебе господи, с чистой совестью на тот свет ухожу». И на другой день помер. Вечная ему память — имя его я обязательно узнаю. А старуха, говорят, жива, даже, говорят, эвакуировали её, заботятся: ну как же, такой секрет — это ж важно…
Он помолчал и сказал ещё задумчивей, точно говорил только с самим собою:
— А может, к тому времени, когда завод заработает, и не нужен будет стариковский секрет. Изобретут нечто более точное, научное. Неважно. Не в этом дело... — Он помолчал, пожал плечами. — А может и не изобретут. Выше любви человеческой — разной… к родной земле, к человеку, к женщине или женщины к мужчине, — выше этого ничего, Лялька, изобрести нельзя… Нет, не изобретут… «Ибо тайна сия велика есть»: секрет земли.
Послесловие
Секрет земли можно измерить и записать. А можно передать только тому, кого любишь. Старик выбрал второе. И, кажется, не ошибся.
Всё, что мы сегодня умеем и имеем, — от таких, как он. От старых мастеров, которые знали своё дело и никому его не отдавали, пока не приходило время.
Завтра - ещё одна история.