— Проваливай к своей мамочке! — Светлана швырнула полотенце прямо в Игоря. — Она тебя ждёт! Она по тебе скучает! Езжай!
Полотенце шлёпнулось на пол между ними. Игорь даже не поднял. Стоял у холодильника, жевал бутерброд, смотрел на жену как на мигающую лампочку в подъезде — есть, но раздражает.
— Ты вообще слышишь меня?
— Слышу. — Он откусил ещё кусок. — Хлеб чёрствый.
— Хлеб ему чёрствый! — Светлана развернулась к плите, схватила крышку от кастрюли, поставила обратно. — Я тут стою, говорю с тобой, а ты про хлеб!
— Ну а что ты хочешь? Чтоб я заплакал?
— Хочу, чтоб ты сказал ей! Один раз! Скажи своей матери, что она лезет не в своё дело!
Игорь наконец положил бутерброд на тарелку. Повернулся. У него было такое лицо, будто объясняешь ребёнку таблицу умножения в пятый раз.
— Она просто позвонила.
— Просто позвонила! — Светлана засмеялась. Нехорошо так засмеялась, коротко. — Она позвонила и сказала, что я плохо стираю твои рубашки! Вот это — просто позвонила?
— Ну она заметила на воротнике...
— Игорь.
— Что?
— Замолчи.
Она взяла тряпку, вытерла стол там, где и так было чисто. Потом ещё раз вытерла. Игорь наблюдал.
— Света, она старый человек. Ей не хватает...
— Ей не хватает? — Тряпка полетела в раковину. — А мне, думаешь, хватает? Думаешь, мне хватает того, что она каждый понедельник звонит и рассказывает, как я должна варить борщ? Как должна гладить. Как должна разговаривать с тобой. Со своим мужем! Она мне объясняет, как разговаривать с моим мужем!
— Она хочет как лучше.
— Для кого лучше?!
Игорь промолчал. Это было его любимое — молчать именно тогда, когда надо было что-то сказать. Светлана знала эту паузу наизусть. Семь лет замужем, и каждый раз эта пауза.
— Она едет, — сказал он наконец.
Светлана обернулась медленно.
— Что?
— В пятницу. На неделю.
В кухне стало очень тихо. Только холодильник гудел. Светлана смотрела на мужа, и чувствовала, как внутри что-то начинает закипать — не сразу, по-тихому, как молоко на маленьком огне.
— Ты уже знал.
— Она вчера сказала.
— Вчера. — Светлана кивнула. — И ты мне говоришь сегодня.
— Ну я не успел...
— Ты не успел за сутки сказать мне, что твоя мать едет жить к нам на неделю.
— Она не жить, она погостить...
— В нашей однушке, Игорь! В нашей однокомнатной квартире! Где она будет спать?! На балконе?!
— На раскладушке. Я думал поставить в...
— Нет. — Светлана отрезала это слово чётко, как ножом. — Нет, нет и нет. Звони ей. Сейчас. При мне. И скажи, что мы не можем её принять.
Игорь взял тарелку с бутербродом. Поставил в раковину. Долго смотрел в окно — там серело ноябрьское небо, внизу кто-то хлопал дверью подъезда.
— Она обидится.
— А я не обиделась? Я семь лет обижаюсь, и ничего. Живу себе.
— Это другое.
— Почему другое?
— Потому что ты моя жена, а она моя мать.
Светлана взяла телефон со стола. Не свой. Его. Нашла в контактах «Мама». Протянула Игорю.
— Звони.
Он не взял телефон.
Она положила его обратно на стол экраном вниз.
— Ладно, — сказала она тихо. Очень тихо. — Ладно, Игорь.
И пошла в комнату. Не хлопнула дверью. Просто закрыла — так, что щёлкнул замок. Игорь остался на кухне с холодным бутербродом и гудящим холодильником.
Валентина Семёновна приехала в пятницу в половине двенадцатого. С двумя сумками и коробкой, перевязанной верёвкой.
— Игорёчек! — Она расцеловала сына в обе щеки, отстранилась, оглядела. — Похудел. Света тебя не кормит?
— Мам, всё нормально.
— Нормально! Вижу я это нормально.
Светлана стояла в коридоре. Улыбалась. Та самая улыбка, которую она надевала как фартук — специально для свекрови.
— Валентина Семёновна, проходите.
— Светочка. — Свекровь окинула её взглядом сверху вниз, потом ещё раз — снизу вверх. — Ты покрасила волосы?
— Нет.
— Странно. Смотрится как-то... ну, неважно. Игорёк, неси сумки, чего стоишь.
Светлана отступила в сторону, пропустила их. Прошла на кухню. Включила чайник. Смотрела, как из носика начинает идти пар.
Через десять минут Валентина Семёновна уже стояла рядом.
— Я помогу.
— Не нужно, я сама.
— Да я просто... — Свекровь открыла холодильник без спроса. Долго смотрела внутрь. — М-м.
— Что?
— Ничего-ничего. Просто смотрю.
— Там всё есть.
— Да я вижу, что есть. — Она достала пакет с кефиром, посмотрела на дату. — Игорь кефир не пьёт, у него от него...
— Кефир мой.
— А. Ну хорошо. — Поставила обратно. — Просто я всегда брала Игорёчку ряженку, он с детства...
— Валентина Семёновна.
— Что, Светочка?
— Чай будете?
Пауза. Свекровь улыбнулась — мягко, по-доброму, так что не придерёшься.
— Буду, конечно. Ты же знаешь, я с сахаром. Два кусочка.
Светлана молча достала сахарницу.
Из комнаты доносился голос Игоря — он говорил по телефону, смеялся. Валентина Семёновна покосилась туда и вполголоса, как бы между прочим, сказала:
— Он у тебя всё-таки молодец. Работает, старается. Ты цени.
Светлана поставила кружку на стол.
— Сахар сами положите. Я знаю, сколько вам надо.
И вышла.
К воскресенью раскладушка перекочевала с балкона в комнату. К понедельнику Валентина Семёновна уже знала, где лежат все крышки, почему сковородка «неправильная» и что холодильник надо размораживать чаще.
— Света, ты где щётку для унитаза держишь?
— Там же, где всегда.
— Я смотрела — не нашла.
— За бачком.
— А, вот оно что. — Пауза. — Неудобно там. Я у себя всегда ставлю сбоку.
Светлана не ответила. Она сидела за столом, проверяла тетради — работала учителем в школе, брала домой. Красная ручка двигалась по строчкам.
— Ты ужин планируешь?
— Да.
— Что будет?
— Картошка с котлетами.
Валентина Семёновна помолчала так, как молчат, когда очень хочят что-то сказать, но держатся.
— Игорь котлеты любит куриные. Не свиные.
— Я знаю, что любит мой муж.
— Ну-ну. Просто говорю.
Красная ручка остановилась. Светлана подняла голову.
— Валентина Семёновна, вы у нас четвёртый день. За эти четыре дня вы переставили кастрюли, объяснили мне, как правильно вешать полотенца, и два раза сказали, что у нас пыльно за батареей. Я всё это слышу. Я всё это запоминаю.
Свекровь посмотрела с таким видом, будто ей сделали замечание за чужое.
— Я просто помогаю.
— Я не просила.
— Ты никогда не просишь. Поэтому всё и...
— Всё и что?
— Ничего, Света. Забудь.
— Нет, вы скажите. Всё и что?
Валентина Семёновна аккуратно повесила полотенце на крючок — своё движение, привычное, как подпись.
— Просто Игорь мне говорил, что у вас бывает... напряжённо.
У Светланы в руке хрустнула ручка. Она не сразу это заметила.
— Он вам рассказывает.
— Он мой сын.
— А я его жена. — Светлана встала. — Значит, он вам жалуется на меня.
— Не жалуется. Просто делится.
— Разницы не вижу.
Игорь вошёл в этот момент — с улицы, с холодом от куртки, с пакетом из магазина. Огляделся. Почувствовал то, что чувствуют все мужья, когда заходят в комнату после такого разговора.
— Чай пили?
Никто не ответил.
— Я пряников купил. — Он достал пачку, положил на стол. — Мам, твои любимые, с начинкой.
— Спасибо, сынок. — Валентина Семёновна взяла пачку, разорвала. — Света, будешь?
— Нет.
— Ну и зря. Вкусные.
Светлана собрала тетради. Сложила стопкой. Взяла под мышку.
— Игорь, поговори с мамой. — Она сказала это ровно, без интонации. — Про то, чем ты с ней делишься.
И ушла в ванную. Закрыла дверь. Открыла кран.
За стеной было тихо. Потом зашуршал пакет с пряниками.
Среда началась со звонка.
Светлана была на кухне, варила кашу. Валентина Семёновна вышла из комнаты уже одетая — в халате поверх домашнего, с телефоном у уха. Говорила с кем-то тихо, но Светлана слышала отдельные слова.
— ...да, тяжело ей даётся... нет, не говорит ничего, молчит всё... Игорь терпит, конечно...
Каша начала пыхтеть. Светлана убавила огонь.
— ...я и говорю — характер у неё, Зин. Непростой. Игорёчек мой золотой, а она...
Светлана сняла кастрюлю с плиты. Поставила на подставку. Обернулась.
Валентина Семёновна стояла в дверях кухни и смотрела на неё. Телефон уже был опущен.
Секунды три они молчали.
— Заканчивайте разговор, — сказала Светлана. — Завтрак готов.
— Света, я...
— Завтрак готов, — повторила она. — Садитесь.
Валентина Семёновна села. Светлана поставила перед ней тарелку. Налила чай. Два куска сахара — не спрашивая. Свекровь смотрела на неё так, будто ждала чего-то. Скандала, слёз, хлопнутой двери.
Ничего не было.
Светлана налила себе кашу, села напротив, взяла ложку.
— Зинаида Петровна — это с вашей улицы? — спросила она спокойно.
— Да. Соседка моя.
— Она знает, как меня зовут?
Валентина Семёновна опустила взгляд в тарелку.
— Ну зачем ты так...
— Я просто спрашиваю. Вы ей рассказываете про меня. Я хочу знать — она хоть знает моё имя. Или я там просто «она».
— Света...
— Валентина Семёновна. Я семь лет. — Светлана положила ложку. — Семь лет я делаю вид, что не слышу. Что не замечаю. Что мне нормально. Вы знаете, что это такое — семь лет делать вид?
Свекровь молчала.
— Это как носить обувь не по размеру. Каждый день. Вроде идёшь, вроде держишься. Но ноги уже давно стёрты в кровь.
За окном проехала машина. Звякнул батарейный стояк.
— Я плохая жена? — спросила Светлана. — Скажите мне прямо. Вот сейчас, без Зинаиды Петровны. Мне — скажите.
Валентина Семёновна подняла голову. Впервые за всё утро посмотрела по-настоящему — не поверх, не мимо.
— Ты не плохая.
— Тогда почему?
— Потому что он мой сын. — В её голосе что-то сдвинулось. — Ты понимаешь это? Он мой. Я его тридцать восемь лет. Одна. Без мужа, без помощи. Я его в три смены тянула, я ему в девяносто втором последнее отдавала. И теперь он твой. Весь. А я — приезжай на неделю и не лезь.
Светлана смотрела на неё.
— Я не говорила — не лезь.
— Ты думала.
— Может, и думала. — Светлана не отвела взгляд. — Но я никогда не говорила вам — не звоните, не приезжайте. Ни разу. Это вы слышали?
Свекровь взяла кружку. Подержала. Поставила.
— Слышала.
— Я хочу одного. Чтобы вы спрашивали. Не говорили — а спрашивали. Не «Игорь любит куриные котлеты» — а «Света, что ты сегодня готовишь, могу помочь?». Слышите разницу?
Валентина Семёновна долго молчала. Потом сказала очень тихо:
— Я не умею так.
— Я знаю.
— Меня так не учили. Я привыкла — знаю, как лучше, и делаю.
— Я тоже так умею, — сказала Светлана. — Но я сдерживаюсь. Потому что это ваш сын, и я его люблю. И вас... — Она остановилась. — И вас я не ненавижу. Вы это знайте.
В дверях появился Игорь — в футболке, со спутанными волосами, явно только проснулся. Огляделся. Увидел двух женщин за столом с нетронутой кашей и полными кружками.
— Вы чего?
— Завтракаем, — сказала Светлана.
— Разговариваем, — сказала Валентина Семёновна.
Игорь посмотрел на мать. Потом на жену. Потом молча взял тарелку и сел между ними.
Никто ничего не сказал.
Только ложки застучали о фаянс, и батарея снова тихонько звякнула — будто поставила точку.
В пятницу Валентина Семёновна собирала сумки.
Светлана помогала — молча складывала халат, который свекровь забыла на спинке стула, завернула в пакет домашние тапочки.
— Не надо, я сама. — Но руку не отстранила.
Игорь вызвал такси. Ходил из комнаты в коридор, из коридора на кухню. Мужчины всегда так делают, когда не знают, куда себя деть.
— Мам, такси через десять минут.
— Слышу.
Валентина Семёновна застегнула молнию на большой сумке. Огляделась по сторонам — так оглядываются, когда хотят запомнить.
— Котлеты в морозилке. — Она сказала это не поворачиваясь. — Я вчера налепила, пока вы на работе были. Куриные. Там два пакета.
Светлана остановилась.
— Я видела.
— Не выбрасывай.
— Не выброшу.
Свекровь наконец повернулась. Смотрела на Светлану — изучающе, как смотрят на человека, которого знают давно, но только сейчас разглядели по-настоящему.
— Ты крепкая, — сказала она. — Это хорошо. Игорёк мой — он мягкий. Ему такая нужна.
Светлана не ответила сразу. Потом сказала:
— Он не такой уж мягкий.
— Для тебя — нет. — Валентина Семёновна чуть улыбнулась. — Для меня — да. Всегда был.
В дверь позвонили — такси раньше времени.
Игорь потащил сумки. Валентина Семёновна надела пальто, завязала шарф. В коридоре, уже у порога, остановилась.
— Света.
— Да?
— Я позвоню в понедельник. — Пауза. — Спрошу, как вы.
Светлана взяла её пальто за воротник — поправила, где топорщилось. Аккуратно. Молча.
— Звоните.
Дверь закрылась.
Игорь вернулся через пятнадцать минут. Зашёл на кухню. Светлана стояла у плиты, грела чай. Он встал рядом, плечом к плечу. Смотрели на конфорку.
— Ну и как? — спросил он наконец.
— Котлеты куриные, — сказала Светлана. — Как ты любишь.
Игорь помолчал. Потом тихо засмеялся. Она — следом.
За окном шумел город. На плите грелся чайник. И в этой маленькой однушке, где неделю было тесно на троих, вдруг стало как-то правильно — не громко, не празднично. Просто правильно.