«Идиоты» сегодня в моде – свой есть во многих столичных театрах. Сыграть мятущихся, противоречивых героев Достоевского, как и донести до зрителя философские идеи писателя – задача не из легких, но это не мешает бурной сценической жизни романа. В конце апреля очередную версию истории князя Мышкина представил Павел Сафонов в Театре Российской Армии.
На первый взгляд «Идиот» Павла Сафонова (режиссера-постановщика и автора инсценировки) – традиционный, классический спектакль. В нем сохранены центральные эпизоды и главные сюжетные линии романа, и к тому же нашлось место для текста от автора: атмосферные описания и лирические отступления зачитывает безымянный Свидетель событий (Андрей Кайков). Исполнители главных ролей так точно вписываются в шаблонные представления о персонажах Достоевского, что могут показаться карикатурными. Князь Мышкин (Артемий Серегин) – худой, сутулый, немного заторможенный, в потертом пальто и нелепом котелке. Настасья Филипповна (Екатерина Шарыкина) – величественная и надменная, в шикарных платьях и мехах. Парфен Рогожин (Максим Чиков) – лохматый, неуклюжий и порывистый, с увесистым крестом на обнаженной груди.
Однако постановка Павла Сафонова не сводится к пересказу романа и не ограничивается стандартными трактовками. Судя по цитатам из программки, режиссер видит в Мышкине «внутреннего ребенка», которого под давлением обстоятельств большинство из нас превращает в идиота и вычеркивает из жизни. Впрочем, об этой интерпретации напоминает разве что финал спектакля, когда князь рассказывает о милосердии детей к служанке Мари, а все персонажи, выстроившись на авансцене, прыгают, хлопают в ладоши, строят рожицы – в общем, изображают непосредственность и невинность.
В других частях продолжительной (почти четыре часа) постановки внимание привлекают другие приемы и акценты. Например, Мышкин увлеченно зеркалит Рогожина и Настасью Филипповну. Это не передразнивание, а самозабвенное погружение в глубины чужой души. Оно становится источником мудрости, сострадания … и опасности: растворяясь в окружающих, князь почти теряет себя.
Пластическая сцена в начале второго акта лучше слов раскрывает надрывные отношения Парфена и Настасьи Филипповны. Как муха в паутине, она бьется под черной вуалью, готовясь к свадьбе со своим палачом. Присваивая реплики друг друга, актеры напоминают искушенному зрителю о диалогизме, который усматривал в прозе Достоевского философ Михаил Бахтин. Музыка (музыкальное оформление Вадима Маевского) то приносит умиротворение, то, напротив, усиливает мрачные настроения. В сценографии (художник-постановщик – Максим Обрезков) сквозит тема упадка, запустения. Обшарпанные стены, разбитые окна, пыльные лохмотья обоев… Обрезков изображает мир на пороге гибели. Сходство сцены со склепом усиливают искусственные растения: букет, выпадающий из рук Мышкина; цветы в горшках, которые судорожно переставляет Настасья Филипповна; гигантские коробочки хлопка и зонтики борщевика, которыми зарастают светские гостиные.
Обычно склонный к строгому минимализму, в премьере Театра Российской Армии Обрезков создает тесное, душное пространство. Избыточный – это определение, пожалуй, подходит «Идиоту» Павла Сафонова больше всего. Многие находки режиссера и других соавторов спектакля запоминаются, многие их наблюдения интересны и точны. Но роман Достоевского сам по себе вмещает так много, что любое дополнение грозит перегрузкой. Многогранность характеров доходит до парадокса, столкновения противоположностей (даже прекраснодушный Мышкин в своей неспособности сделать выбор между Аглаей и Настасьей Филипповной жесток). Актеры, старательно выписывающие рисунок роли, порой не выдерживают: срываются на крик и даже визг, начинают истерично жестикулировать и носиться по сцене. Красивые концепции сбиваются в колючий клубок противоречий. От череды намеков голова идет кругом…
В случае с «Идиотом» Достоевского все это ожидаемо, почти нормально. Анализировать (и инсценировать) этот роман – все равно что разбирать кривые строки судьбы: сложно, долго, с непредсказуемым результатом. И все же переплетение неровных линий может превратиться в неповторимый рисунок. А может так и остаться каракулями.