Он пришёл из Англии через Гибралтар, его запрещали богословы, а теперь без него не обходится ни рассвет, ни закат, ни свадьба, ни траур. Мятный чай в Марокко — это не просто напиток. Это ритуал, философия и главный герой национальной культуры уже три столетия.
Чай, который пришёл с севера
В Марокко чай появился в XVIII веке, проделав путь через Европу. Завезли его английские купцы через Гибралтар. Поначалу он был царским подарком — экзотическим лекарством, доступным лишь султанскому дворцу и знати. Лишь к середине XIX века он «спустился» в народ, преодолев сословные, городские и кочевые границы. К началу XX столетия чай стал национальным достоянием и поистине народным напитком.
Однако путь к всеобщей любви не был гладким. Богословы из Мекнеса и суфийские шейхи из Сус-Массы поначалу сравнивали чай с вином и пытались запретить его.
Был у этого напитка и политический аспект. Подобно тому, как чай стал дипломатическим мостом между Европой и марокканскими султанами — помогая освобождать пленников и укреплять торговое влияние, — точно таким же орудием он послужил и для выстраивания отношений между самими властителями Марокко и вождями кочевых племён, позволяя подчинять их своей воле. Но традиция оказалась сильнее.
Поэзия в каждой чашке
В марокканской культуре чай стал музой для поэтов, писавших и на арабском, и на берберском языках. В стихах воспевали его золотистый цвет, изысканный ритуал и то особое состояние души, которое он дарит.
Одна из знаменитых поэтических строф из берберской поэзии Рэйда Белаида гласит:
فليكن كل بيت لا شاي فيه
عرضة لدمار الصواعق والسيول
Литературный перевод:
«Пусть дом любой, где не найдется чая,
Постигнет гром и ярость бурных вод»
Культурный нюанс: В марокканской традиции дом без чая считается «пустым» и лишенным благодати (барака). Автор использует грозные образы стихии (молнии и потопы), чтобы подчеркнуть, что отсутствие этого напитка равносильно отсутствию жизни и защиты в жилище.
Марокканский поэт Мухаммад аль-Араби ибн ас-Сайих из Рабата писал:
واصل شراب خليفة الأمجاد
واترك مقال أخي هوى وعناد
صفراء تسطع في الكؤوس كأنها
شمس تبدّت في ذرى الأطواد
Литературный перевод:
«Вкушай нектар, величия преемник,
Оставь слова упрямцев и глупцов.
Сияет злато в чашах, будто солнце
Взошедшее над пиками хребтов».
Культурный нюанс: Здесь чай величают «преемником славы» (халифа аль-амджад), возводя его в ранг королевского напитка. «Желтый» (золотистый) цвет — это идеальный цвет правильно заваренного марокканского зеленого чая с сахаром, который в прозрачных стаканчиках на солнце действительно напоминает расплавленное золото.
А Мхаммад аль-Харрак аль-Алами восклицал:
عذرا لو أعطت ريقها إبريقها
أغناه حقا عن حلاوة سكر
Литературный перевод:
«Прости, но если дева вдруг устами
Коснулась чайника бы, невзначай, слегка —
Не подсластил бы сахар, что знаком годами,
Как сладость, что в устах её текла».
Культурный нюанс: Это классический восточный комплимент. В Марокко любят очень сладкий чай. Поэт использует гиперболу: сладость возлюбленной настолько велика, что её поцелуй (или даже дыхание) может заменить сахар в чайнике. Это изящное переплетение темы гостеприимства и любовной лирики (газели).
Чай стал темой целых поэтических циклов, где фигурировали имена чайника, подноса и стаканчиков. Даже «ссора» между заварным чайником и щипцами для углей превращалась в увлекательное повествование.
Из этих поэм — касыда в жанре заджаль «Восторг за чайным столом» Хассена Бельхаджа из Марракеша:
والبراريد نحكي شابات يا فيهم وزاني
محزمين بهمام السلطان
والبقارج مثل الفرسان
عشق الطبلا والكيسان
Литературный перевод:
«И чайники — что девы юные и статные,
Султанской роскошью их опоясан стан.
А кувшины медные — что рыцари ратные,
Чья страсть — поднос и блеск стеклянных чаш».
И касыда аль-Хаджа Мухаммада ибн Ахмада аль-Хассара:
أتاي يا نديم اسقيني
بوجود لا متي وحبابي
بطبوع نغمتك حييني
حتما نجاوبك بجوابي
Литературный перевод:
«О чай, мой верный друг, меня ты напои,
Когда со мной любимые, когда друзья мои.
Своим напевом душу ты мне оживи,
И я отвечу песней на мотивы все твои».
Касыда «Поднос, восторг и благодать» Мухаммеда ибн Идриса аль-Амрави:
يا مهديا كأس الأتاي بكفّه
وبلحظه كأس من الصهباء
Литературный перевод:
«О тот, кто в длани чашу чая подает,
А взором — кубок терпкого вина!».
К этому поэтическому своду примыкает и «Макама о чае» Хамдуна ибн аль-Хаджа:
Касыда «Поднос, восторг и благодать» Мухаммеда ибн Идриса аль-Амрави:
خضراء أتاي استحال سندسها
ورسا سرورا لراء ما له واق
أأذنت بغروب شهبها فبدت
صفرا أم الكيمياء في يد الساقي
Литературный перевод:
«Та зелень чая, что в шёлк преобразилась,
И в сердце радостью большой вселилась,
Что нет защиты зрящим на неё умам.
Иль звёзды зелени, померкнув, закатились,
Чтоб жёлтым золотом она предстала нам?
Или то химия, что в длани Саки* скрылась?».
*Саки (الساقي) — в классической поэзии виночерпий, подающий вино. Здесь — мастер чайной церемонии, чьё искусство уподобляется магии.
Отличие марокканского чая
Китайцы, родоначальники чая, пьют его без сахара. Англичане добавили сахар и молоко. Марокканцы же пошли своим путём — они добавили в зелёный чай свежую мяту, а порой и полынь (шиба) или шалфей (мирамия). Так родился неповторимый нана-чай — символ гостеприимства и уюта. А к середине XX века сложился полный ритуальный набор: заварной чайник (беррад), поднос (синийя) и маленькие стаканчики (рабайя).
Голос чая в народной песне
Из всего музыкального наследия Марокко особенно выделяются две композиции.
Первая — «Ар-Рада, ар-Рада» («Согласие, согласие») знаменитого певца 1930–50-х годов Хусина Слауи. В песне он ведёт диалог с госпожой «Фатиной», воспевая вечер, полный удовольствий. Белоснежная женщина и поющий кубок, приправленный полынью, — всё это создаёт атмосферу романтичного праздника. Сахар в форме конуса (кутер) превращается в предмет вожделения и символ щедрости. «Пейте чай из кувшинов, о благородные!» — вторит припев. Даже в моменты флирта героиня ставит условие: сначала выпей со мной чай.
Вторая — шедевр ансамбля «Nass El Ghiwane» — песня «Ас-Сынийя» («Поднос»), написанная в начале 1970-х и ставшая визитной карточкой марокканской рок-фолк-сцены. В ней образ подноса с чайным прибором превращается в метафору семьи.
Здесь сыния — медный или серебряный поднос — это то, что объединяет чайник со стаканами, кусочками сахара и веточками мяты в единое целое. В ежедневном ритуале марокканского чаепития именно сыния становится обрядом, который собирает воедино разрозненную семью, сплотив её вокруг этого душевного напитка. Смысл же песни разветвляется, переходя от социального к эмоциональному, экзистенциальному и художественному, используя этот чайный символ в качестве метафоры. Песня опирается на иконический образ самого подноса как на символ всеобъемлющего единства, отсылающий к древу семьи.
В этом горизонтальном прочтении чайник олицетворяет власть отца и матери, а стаканы — это дети. В то же время, песня развивается и по вертикали, превращаясь в элегию по теплу прошлого, проведенного в кругу любимых: родного племени, возлюбленной, людей из своего квартала, — и говорит о невозможности забыть оставленный ими след.
И лишь один печальный стакан среди прочих на подносе воплощает крик артиста, отделяющегося от всех, ведомого своей трагической судьбой. Он ступает на одинокий путь, который выбрал не случайно, но на который был низвергнут под гнётом ужаса. Таков его удел.
Чайный поднос отсылает к древу семьи, где чайник — это власть отца и матери, а стаканы — их дети.
Именно в этом красноречивом выборе — образа подноса со всеми его элементами, чайником и стаканами — кроется причина ошеломительного успеха песни. Её сила — в символизме сынии как семейной саги, чей мощный образ колеблется между ностальгией по теплу родного племени и роковой необходимостью выхода из-под материнской опеки, прощания с собственным детством и юностью.
أيا ندامتي ويا ندامتي
ومال كاسي حزين بين الكيسان
أيا ندامتي ويا ندامتي
ومال كاسي انين زاد قوى عليّ الحزان
مال كاسي باكي وحدو
مال كاسي نادب حظو
مال كاسي يا وعدو
هذا نكدو غاب سعدو
واه يا الصينية
واللي ما شفتوني ارحموا علي
وانا راني مشيت والهول داني
والدي واحبابي ما سخاو بيا
بحر الغيوان ما دخلتو بلعاني.
Литературный перевод:
«О, сожаление моё, о сожаленье!
Что ж чаша моя так печальна среди чаш?
О, сожаление моё, о сожаленье!
И стон ее лишь сдавливает скорби тяж.
Что ж плачет в одиночестве чаша моя?
Что ж долю свою проклинает она?
О, горе ее, о, злая судьба!
Удел её - тоска, несчастна ведь она.
Ах, сыния!
И те, кто не видит меня, пощадите!
Ушёл я уже, меня ужас похитил,
И хоть не пускали друзья и родня.
Но море Гиван* пленило меня».
* (Море Гиван) — (море искусства и послания): под этим понятием подразумевается мир искусства и пения, который избрала для себя группа. Это глубокий мир, наполненный выражением тревог и страданий простого народа.
Послесловие
Мятный чай в Марокко — это нечто гораздо большее, чем горячий напиток. Он объединяет богатых и бедных, городских и кочевников. Он звучит в поэзии, в музыке и в каждом доме. Подать чай гостю — значит подарить ему частицу своего сердца. И если вы когда-нибудь окажетесь в Марракеше или Фесе, помните: за внешним церемониалом переливания чая из стакана в стакан скрывается тысячелетняя мудрость, выраженная в одном простом слове: «Традиция».
Источник: https://arab-new.ru/news/29/2405/