Утро встретило её солнечным бликом, пробившимся сквозь щель в шторах. Агата не сразу поняла, где находится. На соседней подушке лежал неровный ворох простыней, а на столике рядом стояли две чашки — одна с застывшей кофейной пенкой, другая, её, с недопитым травяным чаем. За окном ветер шевелил кроны деревьев, и в комнате пахло уже не дождём, а тишиной и чуть слышной типографской краской от чертежей.
– Ты проснулась, – голос Марка донёсся из кухни. – Я не знал, что ты ешь на завтрак, поэтому сделал яичницу и тосты. Надеюсь, ты не из тех, кто по утрам пьёт только сок и смотрит в потолок.
Агата села, запахиваясь в одеяло, и улыбнулась.
– Обычно я ем на ходу. Прямо на лестнице.
Он вошёл с тарелками. На нём была та же рубашка, что и вчера, но расстёгнутая сверху, и она впервые заметила, какие у него длинные ресницы.
– Тогда, – он поставил завтрак на край кровати, – сегодня утро будет другим. Садись.
Кот, всё тот же чёрный, нагло запрыгнул на подушку и уткнулся носом в её ладонь.
– Он тебя принял, – кивнул Марк. – Это важнее, чем всё, что я мог бы сказать.
Неделю спустя
Она всё так же развозила заказы, но теперь маршруты почему-то заканчивались возле его дома. Даже если там не числилось доставки. В последний раз она припарковала велосипед и позвонила в домофон.
– Я по объявлению.
– Какому? – раздалось из динамика.
– Ни к чему не обязывающему чаю с человеком, который не умеет готовить яичницу без оглядки на ресницы.
Дверь щёлкнула. На лестнице пахло теми же старыми книгами, и Агата внезапно поняла: она больше не хочет, чтобы дождь был единственным поводом остаться.
Это уже не первый их разговор. Чай остывает, чертежи понемногу переселяются на пол, а кот делит подушку с чужой шапкой. И всё же Агата отчего-то каждый раз замирает перед дверью, чтобы перевести дыхание.
А когда открывает глаза после первого поцелуя — замечает, что стены здесь очень светлые, а за окном всегда кого-то ждёт утро.