Антикварная лавка господина Фогеля пахла временем. Не пылью — нет. Именно временем: горьковатым, сладковатым, с ноткой засохшей крови на лезвии старой бритвы. Сюда редко заходили дети. И очень зря.
В тот дождливый вторник девочка по имени Лина замерла перед витриной, прижав ладони к холодному стеклу. Ей было девять, она носила очки в слишком толстой оправе и коллекционировала чужие страхи — записывала их в тетрадь аккуратным бисерным почерком. «Страх высоты», «страх темноты», «страх, что мама не вернётся из смены». Но сегодня она нашла кое-что другое.
Внутри, на вытертом бархате, сидела кукла.
Не пластик, не дешёвый воск. Фарфор. Белый, как молоко, с трещинкой на левой щеке — тонкой, почти невидимой. Волосы — натуральные, светлые, заплетённые в две косы. Глаза — стеклянные, но живые. Они смотрели не на улицу. Они смотрели прямо в душу.
— Семь монет, — раздался за спиной голос Фогеля. Старик улыбался беззубым ртом, и от его улыбки пахло могильной землёй. — Она тебя выбрала, девочка.
Лина не спросила, что значит «выбрала». Она высыпала на прилавок все свои карманные деньги — семь медных монет, которые копила на новый фонарик. Фогель даже не пересчитал. Он взял куклу голыми руками, бережно, как больного птенца, и протянул Лине.
— Только запомни, — прошептал он, когда девочка уже взялась за дверную ручку. — Если ночью заплачет — не подходи. А если позовёт по имени — беги в лес. Ведьмы знают, что делать.
Лина усмехнулась. Ведьмы. Глупости. В её городке ведьмы жили в лесу, это правда, но они не жгли костров и не варили зелий. Они сидели на крыльце с вязанием, кормили бездомных псов и строго смотрели на подростков, которые курили за школой. Их боялись, но по-другому: боялись их взгляда, который видел насквозь. «Добрая ведьма» — звучало как оксюморон. Как «горячий лёд». Но Лина не знала тогда, что лёд обжигает больнее огня.
Дома кукла заняла место на подушке. Лина назвала её Сильвия.
В первую ночь — тишина. Только ветер бился в оконную раму, и старый кот Байрон фыркал во сне. Во вторую — Лине показалось, что кукла повернула голову. Совсем чуть-чуть. Она списала на игру теней: уличный фонарь мигал, и блики плясали по стенам. Кто не видел такого?
На третью ночь она проснулась от плача.
Не громкого. Не истеричного. Тонкого, как комариный писк, но леденящего. Плакал ребёнок. Маленький, потерянный, всхлипывающий в такт собственному дыханию. Лина села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Плач шёл справа. С подушки.
Сильвия лежала на боку. Её стеклянные глаза блестели в темноте, и из правого глаза по фарфоровой щеке текла слеза. Настоящая. Тёплая? Лина не осмелилась проверить.
Девочка сделала единственное, что пришло в голову: накрыла куклу одеялом и прошептала: «Тихо, тихо, я здесь». Плач стих. Но не сразу, а через долгих пять минут, которые растянулись в вечность.
Утром Лина хотела выбросить Сильвию. Честно хотела. Но когда взяла её за вязаную кофточку, кукла всё так же смотрела вперёд невинными голубыми глазами. Трещинка на щеке стала чуть длиннее. И на фарфоре — Лина могла поклясться — проступило слабое розоватое пятно. Как румянец. Или как след от пощёчины.
— Ты мне не нравишься, — сказала кукле Лина и убрала её в шкаф, за коробки с детскими рисунками.
На четвёртую ночь плач разбудил не только Лину, но и маму. Та вошла в комнату с бледным лицом, прижав руку к груди.
— Откуда этот звук? — спросила она шёпотом, будто боялась, что источник услышит.
— Из шкафа, — выдавила Лина.
Мама открыла дверцу. Сильвия сидела на верхней полке, неестественно прямая. Её глаза не блестели — они горели мутным, молочным светом. Плач прекратился в ту же секунду. Но в тишине отчётливо прозвучал другой звук: шёпот. Быстрый, злой, на языке, которого Лина не знала.
И одно слово, которое она поняла.
— Мама, — сказала кукла голосом взрослой женщины. — Помоги мне.
Мама закричала.
Они выбежали из дома в чём спали. Босиком. Под холодный дождь. Лина тащила за собой кота Байрона, который вдруг зашипел на шкаф — раньше, чем кто-либо из людей понял опасность. Соседи зажгли свет, кто-то вызвал полицию. Но полиция не нашла ничего: в шкафу лежала обычная фарфоровая кукла с трещинкой на щеке. Сухая. Тихая. Без единого намёка на слёзы.
Только кот Байрон отказался заходить обратно в дом. Он сидел на пороге, прижав уши, и смотрел на север — туда, где за оврагом начинался лес.
Лина вспомнила слова Фогеля: «Если позовёт по имени — беги в лес. Ведьмы знают, что делать».
Она ещё не знала, что вчера старый антиквар исчез. Лавка его стояла запертой, а на дверях мелом были начертаны знаки — три переплетённые спирали, похожие на те, что ведьмы рисуют на своих калитках. Соседи говорили: «Сбежал, старый плут». Но Лина видела эти спирали. И видела, как они слабо светятся в сумерках.
— Мама, — сказала девочка, пока взрослые суетились вокруг их промокшего дома. — Нам нужно в лес.
Мать посмотрела на неё, как на сумасшедшую.
— Ведьмы, — прошептала Лина. — Только они знают, что делать, когда кукла плачет по ночам.
На той стороне улицы, у забора, мелькнула тень. Долговязая, тонкая, с нелепой шляпой. Тень не принадлежала ни одному из прохожих. Она стояла неподвижно. И смотрела. Прямо на Лину.
Девочка узнала этот силуэт. Так ходила старуха Эгелия — самая страшная ведьма в их округе, та, которую дети обходили за три квартала. Но сейчас Лина почему-то не испугалась. Потому что в руке тени горела одна-единственная свеча. Маленькая. Тёплая.
— Ты её выбрала, — раздался голос Эгелии, хотя губы старухи не шевелились. — А теперь она выбрала тебя, дитя. Приходи завтра на закате. И не бери с собой страха. Он здесь не поможет.
Тень растаяла.
Кукла в доме снова заплакала, но теперь её плач был похож на смех.
А на лесной опушке, между двумя старыми дубами, кто-то зажёг вторую свечу. И третью. И четвёртую… пока их не стало ровно тринадцать. Одна горела ярче всех — та, что предназначалась для человека с чистым сердцем.
Но человек этот ещё не знал, что его сердце уже положили на весы.
Продолжение следует в главе 2 — «Тень за спиной»