– Гуся не забудь, – сказал Олег, не поднимая глаз от телефона. – Мама любит с яблоками.
Я стояла посреди кухни с двумя пакетами из магазина. Тяжёлыми. В одном – картошка, морковь, лук. В другом – гусь на четыре килограмма. Олег позвонил мне на работу в обед и сообщил, что в субботу у нас гости. Двадцать человек. Его день рождения, пятьдесят шесть лет.
До субботы оставалось два дня.
Я работаю инженером-сметчиком. Восемь часов за цифрами, потом магазин, потом кухня. И так двенадцать лет – с тех пор, как Олег решил, что наш дом идеально подходит для застолий. Большая кухня, длинный зал, участок с мангалом. А главное – жена, которая всё организует.
– Олег, я же просила предупреждать за две недели, – сказала я, разгружая пакеты. – Два дня – это не срок.
– Ну а что тут готовить-то? – он пожал плечами. – Салатов нарежь, горячее поставь. Ты же любишь готовить.
Я люблю готовить. Для двоих. Для четверых, если дети приедут. Но не для двадцати. Не каждые полтора месяца. Не в одиночку.
За двенадцать лет я насчитала примерно девяносто шесть застолий. Восемь в год – дни рождения, праздники, «просто ребята заедут». Каждое – четырнадцать часов моего времени. Два дня на готовку, вечер на обслуживание, полдня на уборку. И ни разу – ни одного разу – Олег не вымыл ни одной тарелки.
Я поставила гуся в холодильник и начала чистить картошку.
В пятницу вечером я резала четвёртый таз оливье. Руки пахли маринадом, уксусом и луком. На столе стояли три противня с пирожками – с мясом, с капустой, с яйцом. В духовке томился гусь. На плите – борщ в десятилитровой кастрюле и холодец, который я поставила ещё в четверг.
Олег зашёл на кухню, взял пирожок, откусил.
– С мясом маловато, – сказал он. – Генка их штук по пять съедает.
– Я слепила сорок штук, – ответила я.
– Ну сорок на двадцать человек – это по два. Маловато.
Я молча достала фарш из холодильника.
– И лимонад купи завтра, – добавил он из коридора. – Колу и что-нибудь для детей.
Я лепила пирожки до часа ночи. В субботу встала в шесть. Расставляла стулья, стелила скатерти, натирала бокалы. Олег проснулся в десять, выпил кофе, уехал за напитками. Вернулся с двумя пакетами – лимонад, кола, три бутылки водки. Поставил на стол, переоделся в новую рубашку и сел смотреть футбол.
Гости пришли к четырём. Двадцать человек – и каждому налей, подай, убери. Я носила блюда из кухни в зал, убирала грязные тарелки, подливала, нарезала хлеб, разогревала остывшее. За весь вечер я не присела ни разу. Даже воды выпить не успела – только на ходу, из кружки, стоя у плиты.
Олег сидел во главе стола, рассказывал истории, смеялся. Его мама ела гуся с яблоками и кивала – хорошо, мол. Одна из гостей – Наталья, жена Генки – остановила меня, когда я в очередной раз проходила мимо со стопкой тарелок.
– Августа, да сядь ты. Поешь хоть.
– Сейчас, – ответила я. – Горячее подам и сяду.
Не села. После горячего – десерт. После десерта – чай. После чая – «а можно ещё пирожков?».
В одиннадцать вечера последние гости ушли. На столе – гора посуды. Я насчитала: шестьдесят тарелок, тридцать бокалов, салатницы, противни, вилки, ножи. Скатерть в пятнах от свёклы и вина. На полу под столом – крошки, огрызок огурца, салфетка, пропитанная соусом.
Я мыла посуду до половины второго ночи. Олег лёг в двенадцать. Перед сном заглянул на кухню, посмотрел на раковину, полную кастрюль, и сказал: «Оставь, завтра домоешь». И ушёл.
Я не оставила. Я домыла всё. Потому что знала: если оставлю – завтра будет хуже. Жир присохнет, борщ застынет на стенках кастрюли, и мыть придётся вдвое дольше.
Утром Олег сидел за чистым столом, пил кофе и листал телефон.
– Хорошо посидели, – сказал он. – Все довольны.
Я промолчала. Руки гудели. Спина ныла. Я отработала четырнадцать часов подряд – и ни одного «спасибо».
Но я промолчала. Как всегда.
***
Через три месяца Олег решил устроить шашлыки. Пятнадцать человек – коллеги с работы. «Просто мясо пожарим, ничего сложного».
Ничего сложного означало: я два дня мариновала свинину и курицу, делала три салата, пекла лепёшки, варила картошку, собирала овощную нарезку, покупала одноразовую посуду (которой всё равно не хватило, и я мыла обычные тарелки), ставила столы на участке, таскала стулья из дома.
Олег жарил мясо на мангале.
Один из коллег – Геннадий, крупный мужчина с усами – попробовал шашлык, вытер губы салфеткой и сказал:
– Олег, у тебя золотые руки. Мясо – огонь.
– Стараюсь, – Олег перевернул шампуры и улыбнулся.
Никто не спросил, кто мариновал это мясо. Никто не заметил три таза салатов. Геннадий взял четвёртую порцию картошки с укропом и повернулся к Олегу:
– Слушай, а следующий раз можно у вас? У меня двор маленький.
– Конечно! – Олег хлопнул его по плечу. – Правда, Августа?
Я стояла с подносом грязных тарелок. Руки в масле. Фартук в пятнах. Пятнадцать человек смотрели на меня.
– Два дня я готовила, – сказала я. – Четырнадцать часов. Маринад, салаты, лепёшки, картошка, нарезка. Спасибо мне сказали – ноль раз.
Геннадий замолчал с вилкой у рта. Олег побледнел.
– Ну ты что, – он попытался засмеяться. – Ребята же в гостях. Не надо так.
– Я не «так», – ответила я. – Я считаю.
В машине по дороге из магазина – мы заезжали за добавочным хлебом, потому что хлеба опять не хватило – Олег молчал. Потом сказал:
– Ты меня перед коллегами выставила.
– А ты меня – перед ними – двенадцать лет выставляешь прислугой, – ответила я. – Только этого никто не считает.
Он не ответил. Включил радио. До дома мы ехали молча.
Вечером позвонила Лариса – его сестра. Она всегда звонила после наших «мероприятий». Не мне – Олегу. Но я слышала из кухни.
– Она у тебя с характером, – сказала Лариса. – Ну ты же жена, Олег. Это твой дом. Наведи порядок.
Порядок. Порядок означал: Августа молчит и обслуживает.
Я домыла противень, повесила фартук на крючок и пошла спать.
***
В сентябре Лариса решила праздновать свой юбилей. Пятьдесят два года. Олег – без единого вопроса ко мне – предложил наш дом. Двадцать пять гостей.
Я узнала об этом в понедельник. Юбилей в субботу. Пять дней.
– Олег, – сказала я. – Ты опять не спросил меня.
– Ну а куда ей? – он сидел на диване, листал новости на телефоне. – У неё квартира маленькая. А у нас – зал.
– У нас – зал. А готовить буду я.
– Она поможет.
Лариса не помогла. Лариса приехала в субботу утром, в новом платье, с причёской. Села за стол и стала руководить.
– Августа, розы в вазу поставь, только в ту, высокую. Августа, скатерть лучше белую. Августа, салат нарези помельче, а то у меня подруга с зубами плохо.
Я молчала и резала салат помельче.
К трём часам стол был накрыт. Двадцать пять человек расселись. Олег открывал вино. Лариса принимала поздравления. Я стояла у плиты, раскладывала горячее по тарелкам.
После второго тоста Лариса попробовала селёдку под шубой и громко, на весь стол, сказала:
– Августа, ты пересолила. Свёклу, кажется. Или селёдку не вымочила.
Двадцать пять человек замолчали. Кто-то опустил глаза в тарелку. Я почувствовала, как уши загорелись.
– Готовь сама, – сказала я. – Кухня свободна.
Лариса вздрогнула.
– Я пошутила, – сказала она. – Ну чего ты сразу.
– Я не сразу, – ответила я. – Я три дня готовила на двадцать пять человек. Бесплатно. На твой юбилей. В моём доме.
Повисла тишина. Олег положил штопор на стол.
– Августа, – сказал он тихо. – Давай потом.
– Потом – это когда? – спросила я. – После следующих тридцати тарелок?
Я ушла на кухню. Руки тряслись. Не от страха – от злости. Двенадцать лет. Сотня застолий. И ни разу – ни одного «спасибо» от Ларисы. Только замечания: то недосолила, то пересолила, то скатерть не та, то вилки не так лежат.
Вечером, когда гости разъехались, Олег зашёл на кухню.
– Ты опозорила меня перед сестрой, – сказал он.
Я мыла бокалы. Двадцать шесть штук – Лариса разбила один и даже не извинилась.
– А ты опозорил меня перед двадцатью пятью людьми, – ответила я. – Когда промолчал.
Он ушёл в спальню. Дверь закрыл плотно, с нажимом.
Я мыла посуду одна. Как всегда.
В тот вечер я насчитала: восемьдесят пять тарелок, двадцать пять бокалов, три противня, пять кастрюль, салатницы, соусницы, столовые приборы. Два часа двадцать минут чистой работы у раковины. Я закончила в час ночи, выключила свет и села на табуретку прямо в кухне. Спина горела. Пальцы распухли от горячей воды.
Через неделю Олег объявил, что на Новый год у нас будет тридцать гостей.
***
Тридцать. Я даже не удивилась. Просто записала цифру на листке и повесила на холодильник.
Три дня я готовила. Двадцать девятого начала. Холодец, заливное, три вида салатов, пирог с рыбой, запечённая утка, картошка по-деревенски, нарезки, канапе, два торта. Олег купил ёлку, поставил в зале и навесил гирлянду. Это был его вклад.
Тридцать первого декабря, в четыре часа дня, я надела фартук. Тот самый – синий, с карманом, в котором я всегда держала полотенце. Двенадцать лет в этом фартуке. Он выгорел, местами протёрся, одна лямка подшита дважды.
Гости начали приходить в семь. К девяти набрался полный зал – тридцать человек. Двоюродные, коллеги, соседи, Лариса с мужем. Олег стоял у двери, жал руки, обнимал, хлопал по спинам. Я носила блюда из кухни в зал. Туда-обратно. Туда-обратно.
В половине одиннадцатого я поставила на стол четвёртую порцию нарезки – гости съели первые три – и вернулась на кухню за горячим. Утка доходила в духовке. Картошка стыла в кастрюле – надо было разогреть. Я поставила сковороду на огонь.
Олег заглянул на кухню. Галстук набок, щёки красные, в руке бокал.
– Где горячее? – спросил он. – Гости ждут. Генка уже третий раз спрашивает.
Я стояла у плиты. Фартук в пятнах. Руки пахли луком, чесноком и рыбой. За стеной хохотали тридцать человек, которых он пригласил. Которых я – кормила.
– Скоро будет, – сказала я.
– Ну побыстрее давай, – он отпил из бокала. – Праздник же.
Праздник. Я готовила три дня. Я встала в шесть утра тридцать первого декабря. Я не накрасилась, не причесалась. Не успела. Я даже не переоделась – под фартуком была та же кофта, в которой я чистила рыбу.
Олег вернулся в зал. Я услышала его голос: «Сейчас-сейчас, горячее на подходе!» И смех.
Я посмотрела на свои руки. Красные. Шершавые. С ожогом от противня на левом запястье – вчерашним, когда доставала пирог. Двенадцать лет. Девяносто шесть застолий. Четырнадцать часов на каждое. Тысяча триста сорок четыре часа. Пятьдесят шесть суток чистого времени я провела на этой кухне ради его гостей.
И ни одной вымытой им тарелки.
Пальцы сжались. Я почувствовала, как внутри что-то сдвинулось – не лопнуло, а именно сдвинулось, как засов, который наконец открыли.
Я выключила плиту. Сняла фартук. Сложила его аккуратно и положила на стол, рядом с недорезанным лимоном.
Вышла в зал.
Тридцать человек сидели за длинным столом. Олег – во главе. Лариса – справа от него, в красном платье, с бокалом шампанского. Генка жевал пирожок. Чья-то жена поправляла мишуру на ёлке.
– Олег, – сказала я.
Он повернулся. Улыбался ещё.
– Ты звал – ты и обслуживай.
Тишина. Тридцать пар глаз. Генка перестал жевать.
– Горячее на плите, – продолжила я. – Утка в духовке, картошка в кастрюле. Тарелки в верхнем шкафу. Губка для посуды – под раковиной. Хотя ты, наверное, не знаешь, где она лежит. За двенадцать лет ни разу не искал.
– Августа, – Олег встал. – Ты что? При людях?
– При людях ты меня не стесняешься, – ответила я. – Когда я тарелки ношу – не стесняешься. Когда я в фартуке с шести утра – не стесняешься. Когда Лариса мне замечания делает по моей еде в моём доме – тоже не стесняешься.
Лариса открыла рот. Закрыла. Открыла снова:
– Августа, ну ты же –
– Я – что? – повернулась я к ней. – Жена? Да. Жена, а не повар на тридцать человек. Не посудомойка. Не официантка.
Я обвела взглядом стол. Грязные тарелки, смятые салфетки, пятна от вина на скатерти, которую я гладила три часа назад.
– С наступающим, – сказала я.
И ушла. Поднялась в спальню, закрыла дверь. Легла на кровать прямо в кофте, которая пахла рыбой. Внизу было тихо. Потом загремела посуда – кто-то двигал тарелки. Потом зашумела вода в кухне.
Я лежала и слушала. Сердце стучало ровно. Руки больше не тряслись.
Через полчаса Олег поднялся. Открыл дверь, постоял на пороге.
– Я помыл тарелки, – сказал он. – Четыре штуки.
Четыре. Из ста двадцати.
– Остальные сто шестнадцать ждут, – ответила я, не поворачиваясь.
Он постоял ещё. Потом спустился. Снова зашумела вода.
В ту ночь Олег впервые в жизни вымыл тарелку. И вторую. И третью. Гости помогали – кто-то складывал, кто-то протирал стол. Генка вынес мусор. Лариса, говорят, сидела в зале и молчала.
Я лежала наверху и смотрела в потолок. Новый год начался без меня. Куранты пробили – я слышала телевизор снизу. Никто не пришёл позвать.
Я уснула в половине первого. Спокойно. Впервые за двенадцать новогодних ночей – без мокрых рук и гудящей спины.
***
Прошёл месяц. Олег больше не зовёт гостей. Ни одного звонка, ни одного «ребята заедут». Молчит. Обиженно, тяжело. За ужином смотрит в тарелку. Свою тарелку – которую теперь иногда моет сам. Не каждый раз, но бывает.
Лариса звонит раз в неделю. Не мне – ему. Я слышу обрывки: «она тебя унизила», «при людях», «нормальные жёны так не делают». Олег слушает, кивает, потом кладёт трубку и молчит дальше.
Генка при встрече во дворе отвёл глаза. Потом всё-таки сказал: «Зря ты так. Но я тебя понимаю».
Я сплю спокойно. Руки зажили, ожог на запястье прошёл. Фартук висит на крючке – чистый, выглаженный. Я не надевала его ни разу за этот месяц.
Перегнула я тогда, при тридцати гостях? Или двенадцать лет молчания – это и было лишнее?